«Начальники успевают выспаться. У них ложки не падают из рук. Им не надо трястись целый день на прицепе, так что к вечеру кишки орут от боли», — думал Кешка и все жалел, что не взяли его в армию. Признали негодным к службе. Подвело какое-то плоскостопие. А уж как мечтал хоть там в люди выйти. Но не повезло.

«Застрял в деревне, так и сдохну где-нибудь в хлеву иль в поле», — с тоской думал Кешка не раз. И все нутро его противилось этой участи.

Кешка теперь не ходил с гармошкой по улице. Не до нее стало.

Взрослым себя почувствовал. И когда выдавалось свободное время, ходил на собрания.

Умытый и причесанный, он всегда садился в первом ряду смирненько. Чтоб на виду, чтоб приметили его уважение к властям.

Он никогда не кричал. Он только слушал. Всех подряд.

Собрания ему пришлись по душе тем, что здесь его никто не имел права обозвать полудурком. А приезжие из города, какие проводили собрания, не знали, как относятся к Кешке свои сельчане, и обращались к нему иногда как к уважаемому человеку. Это льстило самолюбию, и Кещка стал завсегдатаем всех сборищ.

Ананьев вначале не обращал внимания, а потом подтрунивать стал, смеяться, мол, ума не наберешься от сельчан, коль своего не имеешь.

Но Кешку это не остановило. Прислушиваясь к людям, он стал хитрее. Начал понимать, что никогда не вырвется из грязи, работай он хоть сутками, если себя не проявит. Но где, как? В селе с ним никто не считался.

Кешку злило, что, несмотря на все его усердие, Ананьев открыто высмеивал его, называл лодырем, засоней, никчемником.

Ну разве виноват был он в том, что не мог, как тракторист, работать круглыми сутками? Не умел унять боль в животе от постоянной тряски.

Кешка ненавидел тракториста, который упрямой лошадью не признавал ни сна, ни отдыха. Он любил лишь заработки. А трактористы получали больше всех. Трактористы, но не прицепщик — Кешка.

Даже механик Абаев, заглянув в ведомость, усмехнулся над его зарплатой. Качнул головой и решил проверить, уж не обделяет ли Виктор Ананьев Кешку, не обижает ли парня? И целую неделю наблюдал за их работой. Кешка этого не знал.

Установив глубину вспашки, устроился поудобнее в сиденье и уснул.

Ананьев не оглядывался до конца борозды. А когда развернул трактор, Кешка мешком вывалился из прицепа. Тракторист затормозил, выскочил из кабины с матюгами:

— Опять дрых, как беременный? Ты что, блядовал всю ночь, кобелюка вонючая? Чего тут дрыхнешь? А ну, валяй с прицепа, сушеная мандавошка! Вот навязался на голову чирей старушачьей транды! Иди с глаз — хварья собачья! — взялся за заводную ручку. Кешка не стал ждать, пока он подойдет ближе, и убежал к краю поля. Ждал, пока Ананьев остынет. Тот вскочил в кабину и повел трактор вдоль свежевспаханной борозды без Кешки.

На другом конце поля его уже ждал Абаев. Он остановил Виктора, о чем-то говорил с ним. И тракторист, вернувшись, позвал Кешку:

— Валяй сюда, полудурок!

Кешка влез в кабину.

— Учить тебя буду водить трактор, работать на нем. Может, тогда кемарить перестанешь. А ну, смотри сюда, мурло свиное!

И целую неделю показывал, объяснял, учил, заставлял завести трактор, работать за тракториста.

Старый «натик» не признавал Кешкины руки и часто глох в борозде, «разувался» среди поля. Ананьев, матерясь, чинил, но снова загонял Кешку за фрикционы.

А через месяц, к концу посевной, полудурок уже уверенно работал на тракторе, перестал спать на прицепе, втянулся и нередко подменял Ананьева.

Тот, несмотря на это, никогда не хвалил напарника, покрикивал и все грозил женить его «разлукой» по башке.

Кешка не огрызался. Знал, в селе полно желающих на его место, а тракторист — человек вспыльчивый.

До глубокой осени проработали они в паре.