— Да мой тракторист Ананьев. Сам ни на одном собрании не был и меня дразнит на людях. Срамит, что в грамотные лезу, — осмелел Кешка, почувствовав участие.

— Давно с ним работаете?

— С весны. Теперь я сам могу справляться на тракторе. Да не верят. Потому что меня Ананьев срамит. Полудурком зовет.

— И за что он вас ненавидит?

— Не знаю. Он всех, кто на собрания ходит и приезжает, бездельниками лает…

— Вот как? — сузились глаза человека. Лицо его побледнело. Он подошел к Кешке поближе и сказал тихо: — Придите ко мне сегодня после собрания. Я вас в правлении колхоза буду ждать.

— Хорошо, — согласился Кешка, даже не спросив, зачем он понадобился, о чем будет разговор. И после собрания, как и обещал, заявился в правление колхоза.

Человек отвел его в пустой кабинет, усадил напротив, дал бумагу, ручку и предложил:

— Изложите все, что мне рассказали.

— Зачем? — не понял Кешка.

— Вы чистый, умный человек. Вы не просто труженик, а сознательный гражданин своей страны, цвет своего колхоза. Такими гордиться надо, а вас позорят морально неустойчивые, неграмотные, политически близорукие элементы. Это они мешают правильному развитию современной молодежи, тянут ее к старым устоям, чуждым, враждебным нашему строю. Но мы не позволим этого! И вы должны нам помочь очистить колхозную среду от всяких сорняков и злопыхателей, — убежденно говорил человек.

Кешка даже вспотел, выслушав в свой адрес целый стог похвал от городского человека.

— Вот бы маманя услышала! Небось бы перестала плакать. Всем сельским вмиг бы вложила в уши каждую похвалу образованного человека, сказанную в мой адрес.

— Пишите, — придвинул бумагу прицепщику. И Кешка, старательно выводя буквы, писал трудно, долго.

Человек ждал. Когда полудурок закончил, приезжий попросил поставить число и подпись. Перечитал бумагу, исписанную Кешкой, сложил ее вчетверо, спрятал в папку и сказал:

— О нашем разговоре и написанном никому ни слова не говорите. И в своей семье. Мы с вами скоро снова увидимся. Спасибо за помощь, — подал руку на прощанье и незаметно выскользнул из кабинета.

Кешка, возвращаясь домой, не мог ничего сообразить, не знал, что думать о случившемся, чего ждать для себя. Одно запомнил крепко: он — Кешка — хороший, Ананьев — говно.

А утром тракторист не пришел в мехпарк, как обычно.

Кешка готовил к зиме прицепной инвентарь и краем глаза наблюдал за тракторным парком. Собравшиеся мужики недоумевали. И только хотели сходить к Ананьеву узнать, уж не заболел ли человек, в мехпарк пришел Абаев.

Растерянный, встревоженный, он оглядел всех, подозвал Кешку:

— Кончай с бороной возиться! Давай сюда! — У Кешки внутри все оборвалось. Он тихо подошел к собравшимся.

— Виктора арестовали. Вчера ночью. Увезли в район. Уж не знаю, что случилось, но, видно, что-то серьезное. Воронок забрал. Хотя ни черта не пойму, в чем он мог провиниться перед чекистами? Ведь сутками работал. Никуда не ходил, ни с кем не разговаривал. За что его взяли? Может, ошиблись? Может, разберутся еще?

У Кешки дрожали колени. Только теперь до него дошло, что он натворил. И липкий страх морозил тело, бил ознобом.

«А что как прознают, додумаются?» — боялся до потери рассудка полудурок.

— Слушай, Кешка, придется тебе за Виктора поработать. Съезжу я завтра в район, узнаю о нем. Может, выпустят мужика. А ты, пока не прояснилось, по наряду Ананьева работай. Да старайся, чтоб не жаловались на тебя. Не подводи меня, — попросил механик и отправил Кешку возить сено на скотник.