— Я не девка! Либо соглашаюсь, либо нет. Но один раз, — ответил ему Ананьев резко, по-мужски. И на следующий день снова выехал на бульдозере из зоны.

Ни один зэк не согласился выйти за запретку. За вечер все бараки узнали, как пришлось работать дорожной бригаде. А потому никто не соблазнился на предложение оперов.

— Иди сам в пасть падле! Нехай зверье говном подавится! Одним мусором на свете меньше станет! Урон невелик. Мы тебе не кенты, паскуда. Сам въебывай на дороге. Хоть собственным мурлом ее ровняй! А к нам не прикипайся! И в нашей хазе — не возникай! Не то мослы из жопы выдернем, — пригрозил рокоссовец оперу и резко захлопнул перед ним дверь барака.

Знал об этом и Ананьев. Ему этот разговор передали в лицах, под дружный смех. Его тоже отговаривали. Но он решил по-своему.

Бульдозер распихивал кусты, вгрызался в коряги, деревья. Валил их на землю без раздумий и жалости. Что там… Человеческие жизни не жалеют… Выворачивал с корнем ели и пихты.

Трещал кустарник под гусеницами бульдозера. Не жаль… А это что взвыло, скрежетнуло под траками? Что там попало под бульдозер? Виктор выглянул. Траки бульдозера в крови.

Глянул назад. Через стекло увидел раздавленное волчье логово. Ни одного волчонка не успела вытащить, уберечь волчица. Она опоздала. И стояла теперь на поваленном дереве, обнюхивала раздавленных волчат и выла всей утробой, будто оповещала тайгу о горе своем.

Ей вторили стенанья волков из-под кустов и деревьев.

Виктор отвернулся.

«Надо ж, черт возьми! Зверюга, а и та сердце имеет. И детей своих ей жаль. Воет всей требухой! Будто эти волчата последние в жизни. Тут же людей не щадят. Сдыхают в карьере, никто по ним не плачет, даже не вспоминает. Здесь — вся тайга воем зашлась. Как большую потерю оплакивают целой стаей. Словно не мы, а они — люди… И каждую теплину крови, жизни своей берегут, лучше нас — людей», — думает Ананьев и вгрызается в очередной пенек, маленький, трухлявый на вид. Но у него оказались крепкие, живые корни. И, поднявшись вверх, они острыми зубами вгрызлись, засели в гусеницах бульдозера.

Виктор дает задний ход. Но бесполезно. Гусеница натянулась. Звенья со звоном разлетелись, посыпались на землю.

— Разулся! Мать твою! Только этого мне теперь не хватало! — выругался Ананьев.

Охранники стояли у ворот зоны и не оглядывались в сторону Виктора. Они разговорились со своими ровесниками, охраняющими ворота зоны.

Тракторист хотел открыть дверцу кабины, но тут же увидел волчицу, чье логово он недавно раздавил. Она сидела в шаге от трактора, не сводя глаз с кабины, следила за каждым движением человека.

Она поняла, что ему нужно выйти. И напряглась, приготовилась к прыжку. Шерсть на загривке зверя встала дыбом, в глазах зеленые огни метались. Недолог час мести и расплаты. Волчица вздрагивала каждым мускулом.

Виктор отпрянул. Отдернул руку с дверцы трактора. Застыл на сиденье. И ждал, когда охрана вспомнит о нем.

Ребята не сразу приметили, что бульдозер стоит недвижно. Когда направились к трактору, увидели волчицу. Она, почуяв их, отскочила в кусты. И оттуда неотступно следила за Виктором.

— Теперь тебе и до ветру не отлучиться. Кровного врага заимел в тайге. Она годами пасти станет. Глаз не сведет. Не люди, прощать не умеют своих обид. Смотри, от керосинки теперь ни на шаг, если шкурой дорожишь, — предупредили охранники.

Виктор собирал траки на земле, подбирал звенья, «пальцы», собирал гусеницу и постоянно чувствовал на себе взгляд волчицы. Он даже слышал ее дыхание, нетерпеливое повизгивание, щелканье челюстей, глухое ворчанье.

Несколько раз охранники пытались убить ее, стреляя на звук. Но всякий раз промахивались.