— Ты только что вернулся? Узнал про Витьку что-нибудь? Зачем вызывали? — забросал вопросами.

— Ничего не сказали про Ананьева. Спрашивали, как работали, давно ли с ним в напарниках? Как учил? Почему я к нему пошел, а не к другим?

— И что ты ответил? — перебил председатель.

— А так и сказал, как было, что другие меня не брали. Виктора отец умолил, упросил за меня. К тому ж, он из всех трактористов самый что ни на есть ломовой. Лучше и больше, чем он, никто не работал.

— Еще о чем спрашивали?

— Говорил ли он со мной о чем? Я и ответил, как на духу, что Ананьев в кабине, а я — на прицепе. С утра до ночи. Когда в парк вертались, не то болтать о чем, дай Бог ноги до дому дотащить. Когда учил на тракториста, все о работе. Про двигун, карбюратор, про плуги и бороны говорили. Да и много ль услышишь в кабине. От шума мозги наизнанку выворачиваются. Ни одной свободной минуты не было. Ложка из рук летела от усталости. Какие там разговоры? Дожить бы до утра. И так все время.

— А еще о чем спрашивали? — не унимался председатель.

— Больше все. Сказали, чтоб я, покуда, домой возвращался.

— Значит, еще вызовут. Давить станут. Говорил ли он с тобой про политику?

— Какая политика? Что мы смыслим в ней? На это умные головы иметь надо и время. А у нас ни того, ни другого не было. Про политику хорошо болтать, когда пузо полное и все в доме есть. И на столе, окромя картохи, лука и хлеба, еще бутылка стоит. И завтра на работу идти не надо.

— Это ты, полудурок, чекистам такое ляпал? — подскочил председатель.

— А че? Не так опять?

— Дубина! Кто это говорит в ЧК? Тебя могли там враз схомутать и в клетку! Чурбак с глазами и мозги твои — труха гнилая! Теперь о тебе начнут узнавать! Всех, кто тебя знает, — дергать. Уж лучше б ты молчал, полено безмозглое!

— Так а меня про политику не спрашивали. Это я вам сказал…

— Иди домой, пенек обглоданный! Вот чучело. Да ты не полудурок, ты целый дурак! — злился председатель.

А Кешка тем временем пощупал в кармане хрустящие купюры, усмехнулся и вышел из кабинета.

Дома коротко сказал своим, что вызывали его из-за Виктора. Он защищал Ананьева, но ему не поверили.

— То же самое сказал он водителю молоковоза. Тот долго материл дурную власть, подлых стукачей, клял жизнь и судьбу колхозную — пропащую. И пошел в ночь, спотыкаясь от злости.

Дошел ли он до дома? Кто знает… Его, Абаева и председателя колхоза арестовали в эту ночь. Всех. Разом…

Село, узнав о том, подавилось удивлением:

— За что?

Опустевший дом головы колхоза закрыли на замок до приезда нового председателя.

Уехала из деревни семья Абаева. К родне жены. Подальше отсюда, от этой опаскудевшей, злой Орловщины. Отнявшей у семьи отца и мужа.

Клавка Абаева заколотила дверь и окна дома и, пока не достали ее с детьми руки чекистов, исчезла из деревни, даже не попрощавшись ни с кем.

Разбил паралич жену шофера молоковоза. Дети остались сиротами. Вдвоем нелегко приходилось, одной и вовсе не под силу их на ноги поднять.

Старшая дочь, погоревав, пошла работать в коровник вместо матери.

Видно, узнав, что случилось с бабой, не тронули семью чекисты. И жили люди, давясь горем и страхом, не зная, зачем родились на свет.

Их, словно прокаженных, за версту обходили колхозники, боясь глянуть в их сторону, перекинуться словом.

Кешка вскоре забыл о визите в райцентр. С утра развозил на поля навоз, а вечером, как и обещал чекисту, ходил на лекции по повышению грамотности и политического образования.

Дома за эти проделки на него косились.