|
Смотрите: мое дерево, моя палка, мои легкие, мое сердце, моя молчаливость, моя настороженность, моя увечность… Прогресс усиливает тотальную манию величия, прогресс в моем мозгу, где возможен прогресс, а возможен он только там, где ничто не прогрессирует, к вашему сведению… Может быть, это то, что удержало меня от самого крайнего! Самый яркий признак моей натуры — ретирада моей персоны. Вам это может показаться странным, отталкивающим, но это так. Причины и следствия у меня тождественны по смыслу. Наука, знаете ли, нечто совершенно для меня чуждое, я всю жизнь отбивался от нее, иначе моя натура была бы использована во зло… Конечно, мое насквозь сентиментальное пристрастие ко всё еще внятным картинам моего прошлого ставит меня в невыгодное положение. И есть еще нечто — злорадство! О том, что прошлое состоит только из злорадства, стоит поразмыслить, это заслуживает кардинального исследования. Хватаешься за пустоту и не видишь цели… Так ведь оно?» Он говорит: «Голова вдруг оттеснила к стене людей, которые были в зале, и тех, что сидели за особым столом, всех, живодера, жандарма, инженера, всех, хозяйку и ее дочек. Во сне. Моя голова выросла взрывообразно, она стала больше, чем пространство зала, и выдавила всё. Такой мощный смертельный удар во всех направлениях, не щадящий мельчайших неровностей. Эффект жутчайший. И всё же голове не хватало сил взорвать гостиницу. По лицу стекал сок людей, которых моя голова уничтожала, превращала в кровавую кашу гигантским скачком своего роста. Вещи и люди стали неразличимы в этом месиве. Чувства людей и вещей тоже. Чувства тоже! У меня потемнело в глазах. Слезы мешались с кровавой кашей, я не мог и пальцем шевельнуть. В углу зала, между окном и стойкой, нашлось убежище моему маленькому телу, но и оно было страшно стиснуто. Мне было не вздохнуть. А этот сладковатый привкус на губах! Я пытался противиться наплыву этого месива, не пускать его в себя, но это не удавалось. И хотя язык еще обладал силой выталкивать это, но вкус пробивался. Я не мог дышать. Уши были приплюснуты к самому потолку, представьте себе, я ничего не слышал. Всё произошло с такой молниеносной внезапностью, что я не успел никого предупредить — ни вас, ни инженера, ни хозяйку, ни живодера. Для меня это было величайшей бедой. Я плакал, потому что убил всех. Череп силился взорвать гостиницу из страха быть задушенным. Голова могла легко теснить стены, но это не открывало доступа воздуху. Не было ни единой щелки, стены растягивались, точно резиновые. Я с ума сходил. И вдруг голова сморщилась до прежних размеров, а раздавленные люди и вещи, вся эта каша, вообразите себе, твердыми сплющенными листами попадали на пол… И вдруг эти пластины вновь превратились в людей. Все сидели на своих местах, пили, ели, заказывали блюда, рассчитывались, а хозяйские дочки, представьте себе, скакали через скамейки как ни в чем не бывало. Я проснулся с ощущением страшной усталости и понял, что сбросил с себя шерстяное одеяло. Я встал и снова прилег и плотно укутался. Однако между бодрствованием и сном я снова сделал в высшей степени интересное, хотя и болезненное, открытие: в моей комнате стояла хозяйка, она пыталась расшугать черную стаю птиц, облепивших дерево, которое стояло в центре моей комнаты. Она хлопнула в ладоши, стая взметнулась, и тут всё померкло. Я встал и решил сделать холодную ножную ванну. Это действительно принесло облегчение. Во всяком случае, больше не было никаких видений. Пожалуй, так, ведь я тихо сидел на кровати и листал своего Паскаля. Пожалуй».
Рассуждения о высоте, глубине и обстоятельствах «Должен вам заметить, — сказал художник, — что всякий дальнейший шаг замышляется совершенно иначе, что дальнейший шаг совершенно иначе осуществляется; это те же самые добродетели и те же самые вопросы, те же разъемы внимания, те же впечатления, те же причины, но до ужаса иные следствия… Только мне трудно вам объяснить, я мог бы заговорить с деревом, с силуэтом, да-да, я заговариваю с силуэтом, с растяжимым до безумия понятием, но вы человек, чье состояние чутко ко всякому звуку. |
