Керви снова отнесся к ее словам слишком серьезно и поспешно сказал:

— Госпожа, если вы чувствуете себя нездоровой, вам конечно лучше остаться в городе. Я уверен, что для Криты и Алианны ваше присутствие было бы большой радостью и подспорьем. Но… говоря по чести, я буду гораздо увереннее, видя вас подле себя. Вы одна умеете хоть немно1 го говорить на языке Болотных Людей, а подле того, как вы нашли ту надпись на острове, я уверился…

— Брось, пожалуйста, — Дреки похлопал названного отца по плечу. — Мама просто кокетничает и трунит над тобой, на самом деле ей самой до смерти хочется увидеть Уста Шелама. Что, не так, что ли?

26

Итак, все дела в Хамарне были улажены, оставалось дождаться только, когда сойдет паводок. Ксанта решила посвятить последние дни урокам языка и, освободив Нишана от всех прочих работ по дому, буквально не давала ему продохнуть. Она ясно понимала, что ее знания далеки от совершенства, а переговоры могли оказаться серьезным испытанием: ведь Ксанта и ее товарищи не были уверены ни в том, что колонисты с Оленьего острова добрались до Уст, ни в том, что их встретили там радушно. Если не обошлось без стычек, и колонисты погибли, местные жители постараются скрыть этот факт всеми возможными средствами, и тогда вполне вероятно, что плохое знание языка и излишняя беспечность будут стоить путешественникам жизни. Но даже если Болотные Люди будут настроены мирно, их милая манера назвать всех и всякого «киллах» — «человек» и не делать большой разницы между пришельцем из соседней деревни и иноземцем могла сама по себе здорово затруднить поиски. Поэтому Ксанта старалась узнать как можно больше, и предусмотреть любое развитие событий, хотя ясно понимала, что ставит перед собой абсолютно невыполнимую задачу.

Как на зло, Нишан в последние дни был почему-то очень рассеян и частенько, ссылаясь на усталость или боли в ногах, покидал свою упорную и въедливую ученицу задолго до того, как у нее иссякли вопросы.

Вечером, накануне отплытия, Ксанта услышала у дверей своей комнаты скрип тележки Нишана. Несколько мгновений спустя раздался стук в дверь. Ксанта отворила двери, и художник въехал в комнату, держа в одной руке небольшой, туго затянутый мешок.

— Госпожа Ксанта, я не хочу отвлекать вас утром от сборов и решил попрощаться сейчас, — сказал он, и Ксанта с радостью убедилась, что без труда его понимает.

— Я… я долго придумывал слова, чтобы поблагодарить вас за то, что вы спасли меня, но понял, что руки у меня куда ловчее, чем язык. Поэтому вот вам подарок от меня. Это ингрих, я не думал, что когда-нибудь сделаю еще одну, но для вас, как видите, сделал. Может быть, она вам поможет там, на болотах.

Ксанта потянулась к завязкам мешка, но Нишан, рванувшись вперед, поймал ее руку:

— Погодите! Обещайте, что откроете мешок не раньше, чем окажетесь на корабле. Я… я давно не делал ничего подобного, и я уже не тот, что раньше, руки не всегда меня слушаются, часто дрожат, да и инструменты здесь не те, к каким я привык, поэтому, боюсь, вам может не понравиться. Однако знайте, что я старался сделать все как можно лучше. Мне хотелось бы стать прежним хоть на полдня просто для того, чтобы сделать эту ингрих не хуже прежних, но так не бывает. Поэтому не открывайте пока мешок, и счастливого вам пути.

— Конечно, конечно, постой! — воскликнула Ксанта. — Я не могу тебя отпустить, не отдарив. Это плохая примета, да и вообще, ты сделал для меня ничуть не меньше, чем я смогла сделать для тебя, не сомневайся. Это я, дура, что не подумала заранее о подарке. Для Криты приготовила, а… Постой, я кажется знаю, вот, держи!

Ксанта начала рыться в своей сумочке, той самой меховой сумочке для Гесихии, которую смастерила Алианна.