«Он тоже слишком много выпил сегодня, — поняла Ксанта. — Слишком много выпил, но так и не смог опьянеть. Он хотел, но не смог. Его что-то гложет, и даже вино не может унять эту боль».

И все же она попыталась объяснить. Может быть, даже не Керваль-су — Дариссе.

— Господин Кервальс, вы можете представить себе камень?

— Что?

— Хватит спорить о наследстве. Позвольте, я расскажу вам одну историю. О камне.

Подошла к столику, взяла в руку для наглядности деревянный кубок Кервальса, украшенный рубинами.

— Ну вот представьте себе, что это камень. Протянула руку над полом, удерживая кубок на ладони.

— Что с ним случится, если его не поддерживать?

И разжала пальцы. Кубок, как и следовало ожидать, стукнулся об пол. Дарисса вздрогнула.

— Ну, и к чему ты это? — нарочито спокойным голосом поинтересовался Кервальс.

— Кто-то когда-то сказал, что человеческая жизнь подобна полету камня. А теперь смотрите сюда!

Подхватила кубок с пола и с размаху запустила его в окно. Он стукнулся о каменную кладку, закрывающую оконный проем, отскочил назад и раскололся пополам. Дарисса ахнула и в испуге закрыла лицо ладонями.

Ксанта еще успела подумать: «Здорово получилось! Наглядно! Убедительно!», — а Кервальс уже вскочил со своего кресла, широкими шагами подошел к ней, навис так, что она вдруг почувствовала себя маленькой, глупой и хрупкой.

— Что ты знаешь о жизни, женщина?! — рявкнул он. — Берегись, чтобы не узнать то, что знаю я! Жизнь — дорога с острыми камнями, по которой идешь босиком. Жизнь — горькое лекарство, которое не приносит облегчения. Так сказал мне Керволан в день, когда я стал Тем, кто режет Хлеб, а теперь я повторяю это тебе.

Ксанта не знала, что ответить. Она даже не была уверена, что сейчас он говорил с ней.

12

Кервальс отнюдь не собирался ограничиться одним-единственным выговором. Он привык подходить к делу серьезно и основательно. Поэтому после того, как он со всевозможными извинениями отпустил Да-риссу, Ксанту по очереди увещевали все собравшиеся в замке жрецы. Вряд ли это доставило им много радости после сытного обеда, всем хотелось спать, но все тем не менее честно отрабатывали полученные в подарок деньги. Даже Атли внезапно разразился целой речью в защиту семьи, брака и супружеского согласия, которые, по его мнению, Ксанта намеревалась разрушить.

— Мне больно видеть, как вы, госпожа, пытаетесь посеять рознь меж двумя столь любящими супругами, — проникновенно говорил он. — Тем более больно, что я сам вот этими вот руками благословил этот брак. Сама госпожа Ликорис просила меня об этом. Решения, принятые ею и господином Кервальсом, были приняты совместно, и не нам с вами сомневаться в их правильности.

Ксанта больше никому не возражала, прекрасно понимая, что в любом случае белая прядь на портрете останется белой прядью и ее видели все. Даже если жрецы и поклянутся хранить в тайне все, происшедшее в зале для танцев (в чем она сильно сомневалась), в доме вполне достаточно прислуги, чтобы эта история разошлась по всему Мешку, и Керви был признан общественным мнением законным сыном Кервальса и Граннор. Богатства это ему не прибавит, но доброе имя — уже неплохой капитал для молодого человека.

Когда Ксанта наконец далеко за полночь вернулась в свою комнату, то обнаружила на столе целое блюдо с разными яствами: пирожками, печеньем, засахаренными орехами — и два высоких бокала с ликерами, искусно уложенными кольцами: на дне темно-синее кольцо черничного ликера, далее — светло-зеленое мятного, желтое — грушевого, оранжевое — персикового, и наконец — темно-красное малинового.