В больнице сказали, что мне повезло. Еще неделя — и пришлось бы резать всю руку. Если бы я, конечно, вообще не умер. Я долго лежал в госпитале, прежде чем вернуться в тюрьму. Врач спросил: вы подумали насчет протеза? Есть пожелания? Он выложил передо мной разные образцы. Одни из жесткой пластмассы, другие из резины со сгибающимися пальцами, которыми можно обхватить кружку, вилку. Я спросил: а кулак есть? Кулак. Кроме меня, никто не смеялся.

Поев фрикаделек в соусе карри, я возвращаюсь в камеру. В конторе я подписал какие-то бумаги, не поинтересовавшись, о чем они, я знал, что это связано с моим завтрашним походом Костюм висит в шкафу, достаю его. Он пахнет нафталином. Его мне Йон достал; решил, что так будет правильно. Сказал, трудно найти моего размера, чтобы был достаточно широким в плечах. Этот остался от одного рокера, сидевшего на стероидах. Я вешаю пиджак на спинку стула, кладу брюки на письменный стол.

Просыпаюсь рано. Лежу и смотрю в потолок. Именно поэтому люди позволяют привязывать себя ремнями, пристегивать наручниками, цеплять зажимы на соски. Иногда проще расслабиться, если вовсе не имеешь свободы выбора.

Йон приходит за мной в камеру. На мне костюм.

— Ты позавтракал?

Качаю головой.

— Перекусишь в поезде.

Стоим на перроне. Девушка прощается с молодым человеком. Он помогает ей закинуть сумку. Йон смотрит на меня:

— Мне ведь не придется об этом жалеть?

— Нет.

— Ты ведь знаешь, что больше никто с нами не поехал?

— Да.

— Ты ведь ничего мне не устроишь?

Он сверлит меня взглядом, пока я не отвечаю.

В поезде Йон садится напротив. Водит меня до купе для курящих, в остальное время читает газету. Мой протез привлекает внимание. Желтый пластик. Я чувствую взгляды. В тюрьме есть занятия получше, чем таращиться. А вообще, я вспоминаю о ней, только когда курю или мочусь. Смотрю в окно. Дождь стучит по стеклу.

В столовой напротив меня сел один парень. Здоровые руки штангиста, араб или турок. Нос ломали пару раз, волосы пострижены, два черных миллиметра. Смотрит, как я медленно поглощаю лимонный мусс. Наблюдает за мной, провожает взглядом каждую ложку, каждое движение от дрожащей желтой массы на тарелке до моего рта. Я отвечаю на его взгляд:

— Если хочешь подраться, только скажи.

Он мигнул. Затем сказал:

— Я твой друг. Если ты не против, то я твой друг.

— Педик. — Я вытер рот.

Он снова мигнул. Ресницы прогнали слова. Длинные ресницы странно смотрятся на лице, по которому так много били. Улыбнулся. Я уже знал, что он скажет.

— Кемаль говорит, ты брат. Для меня этого достаточно. Если тебе нужен друг, обращайся.

Он встал и отошел от стола.

Мы с Йоном выходим из поезда на Центральном вокзале. Дождь притащили и в здание вокзала, под тысячами пар ног плитки стали мокрыми и грязными. Бездомные. Немытые немецкие панки. Проходя по вокзалу, я сомневаюсь, что в тюрьме было хуже.

Через два дня араб снова подсел ко мне в столовой. Он сказал;

— Твой брат здесь. Узнал от охранника Семья важна Он под постоянным наблюдением.

Этим он хотел сказать, что мой брат — один из заключенных, за которыми признают склонность к суициду. Один из тех, что сидят в камерах с мягкими стенами.

— Я говорю тебе об этом, потому что ты мой друг.

И он встал и ушел.