Они так быстро движутся в этом крошечном пространстве. Два человека, они разговаривают со мной, говорят, чтобы я на них смотрел, но это непросто, машина едет, я уже сам не могу удерживать голову, она болтается из стороны в сторону. Может, это мои последние минуты. А может, у меня даже и минуты нет. Я бы хотел объяснить врачам, поговорить с ними, сказать, что не надо так стараться. Что это не важно. Я не первый и не последний джанки, погибающий от пере-доза на этой неделе. Не стою их стараний. Потому что это — конец. Похоже, это последнее мое ясное мгновение, теперь я знаю, что все кончено. Они заберут Мартина. Мартина у меня отнимут, он больше не будет моим. И больше не будет сыра «Гавайи». Космических кораблей. Мультфильмов. Псов с лазерными пистолетами.

Эпилог

Ник.

Я слышу, как мое имя выкрикивают в дверное окошко. Николай, вставай. Пора.

Поль, наверное. Рыжий охранник, за тридцать, новенький. Брюхо свисает на ремень.

Ник, вставай.

Он проводит ключом по решетке оконца. Я отворачиваюсь к стене.

Слышу звук его удаляющихся шагов.

Я много сплю. В своей камере я могу спать до полудня. Сказал, что завтрак мне не нужен, и, поскольку работать в мастерских я не могу, меня не трогают. Обычно. Скоро я снова окажусь далеко. Очень далеко.

Мы на могиле матери. Нас довольно много. Брат и я и Мартин, его маленький сын. Он недавно пошел в школу, так что, наверное, уже не очень маленький. Я взял с собой Софию и ее сына, Тобиаса Он помладше Мартина, но им, похоже, хорошо вместе. Наш братишка опаздывает. Как обычно. Всегда опаздывает. Наконец приходит, потный, бежал всю дорогу от автобуса. Мы кладем на могилу пару цветков, розы, она любила розы.

С трудом втискиваемся в два такси. Наш братишка заказал столик в ресторане на другом конце города. У нас традиция: по очереди проставляться в годовщину. И конечно, наш братишка нашел дико дорогой ресторан в Кристианс-Хауне. Однако ни у меня, ни у брата возражений нет. Если бы не он, наш младший брат, мы бы не оставались братьями до сегодняшнего дня. Он объединил нас. Он доказал нам, что мы — семья.

Уже за кофе братишка встает. Говорит, что все обдумал и хочет сказать пару слов. О нашей матери. Ей было трудно, говорит он. Черт возьми. Я знаю, как это звучит. Похоже на издевательство, но ей правда было трудно. Я знаю, это звучит как шаблонная фраза из прощальной речи. Но… О ней много плохого можно сказать. Она не всегда была хорошей матерью. Не всегда была… стабильной. Но если уж на то пошло, она… она пыталась. На самом деле. Никто из нас здесь не сидел бы, мы не были бы сегодня вместе, если бы она не пыталась.

Ник. Пора. Вставай.

Снова голос Поля. Включаю маленький телевизор за пластиковой загородкой, без звука. Не хочу упрощать ему работу.

— Николай, ты меня слышишь?

— Да.

— Я тебе не мамочка, давай вставай.

— Нет.

— Повторять не буду.

— Так зайди. Открой дверь и подними меня. Давай.

Глупо с моей стороны. Я знаю. Но это способ ускорить ход времени. Знаю, по ту сторону двери он размышляет. Читал мое дело. Знает, за что сижу. Знает, как я себя вел, когда сидел в прошлый раз. И теперь размышляет, стоит ли войти или лучше позвать помощь. Понадобятся ли слезоточивый газ и дубинки.

— Поль?

— Да.

— Я встал, слышишь?

— Да.