— Считай! Ты ихняя мамка! Ну, что? Порядок с наваром, не в накладе? Пацаны знают, сколько поимели. Теперь так и стану им башлять. Мужиками я доволен, путние кенты! А ты Татьяна?

— Да! Она самая! — кивнула женщина.

— Мужики ваши про тебя все время бренчат. Беспокоятся, как тут дома! За бабку переживают. Кайфовые кенты! — похвалил мальчишек скупо и собрался уходить.

— Расскажи, как там дети? — попросила тихо.

— Все в ажуре! Скентовались мы. Душевные у тебя пацаны. Все умеют. Отменные трудяги, не бздилогоны, не трепачи. Короче, в натуре мы срослись. И всем оттого тепло. Ко мне в пастухи много клеилось. Но я своих пацанов ни на кого не променяю. Нормальные мужики, классные!

— Спасибо вам! — спрятала Татьяна деньги и предложила Аслану поужинать. Тот не отказался.

Незаметно они разговорились:

— Мальчишки зимой, понятное дело, отдыхать будут, учиться. А к школе у них все есть?

— А что им надо? Я здесь одна учительница. И занимаюсь тут, в своем доме. К нам дети приходят. Я их обучаю до четвертого класса. Кроме меня никто не согласился работать в нашем селении. Оклад очень маленький, никаких условий для работы, а главное, слишком далеко от города, никакого транспортного сообщения. Короче, живем, как в каменном веке, — посетовала женщина.

— Сама давно здесь? — перебил Аслан.

— Я родилась в этом селении. И город не люблю. Другие боятся к нам приехать, а я никуда отсюда. Да, трудно, но все живем, привыкли. И хотя жалуемся, с места никого не сдвинуть. Сердцем вросли в свои горы, — покраснела внезапно.

— Ну, город он и есть город! Конечно, кому охота оттуда сматываться в эту дыру!

— Но вы приехали! Понятно, что на время. В городе легкая жизнь, развлечения, а у нас того нет. Живем серо, однообразно. Но в город никого не тянет. Разве только из нужды на заработки. Вы первый к нам приехали, чтоб самому свое присмотреть.

— Выхода не было. Так получилось, — опустил голову Аслан. Татьяна увидела, как дрогнули руки, поникли плечи.

— В городе, случается, одиночество хуже сиротства, когда никому, даже сам себе не нужен. И хотя вокруг, как в муравейнике копошатся козявки, они без выгоды никому не помогут и не выручат. Живого, как труп, перешагнут даже самые близкие родственники, еще и облают по-грязному, так, что жизнь хуже смерти покажется. Всю душу захаркают и заплюют. От таких на погост без бутылки слиняешь, без оглядки. И вслед услышишь такое, что только в могиле в себя придешь.

Татьяна и сама не знала, как все получилось. Ей стало жаль этого громоздкого человека с больною, избитой душой. Она подошла, погладила голову, плечи Аслана. Сказала, будто знала его давным-давно:

— Успокойся. Забудь все плохое. Пусть очистится твоя душа от прошлого. Здесь ты свой, наша кровинка. Мы тебя никогда не бросим в беде.

Аслан удивленно посмотрел на Татьяну. Поцеловал руку, бережно обнял за талию:

— Девочка моя! Я все эти годы жил одиноким, диким медведем. С детства рос никому не нужным, как отрыжка бухой ночи. Родители поделили нас с братом, как баранов. Я с отцом, он с матерью остался. Она геройка, чужого ребенка спасла, а про нас мозги посеяла. Меня отцовская родня все годы матерью упрекала. Так и звали — дурий выкидыш. Мачеха и того хлеще: дурной транды осколок… Отец меня вообще не замечал, пока не попал за решетку, кенты подставили. Я к ним приклеился от тоски и ненужности. Среди родни остался сиротой. Вот и споткнулся.