— Ты бы выступила с предложением повесить в противоалкогольных лечебницах рекламу: покупайте автомобиль — лучшее средство…

— Конечно, Марта права. — Алексей напряженно думал, как приступить к делу, хотя со Львом у него были достаточно близкие отношения и особых подходов придумывать не надо. Беспокойство и напряженность шли от Гали, которая молча озиралась по сторонам и чувствовала себя явно не в своей тарелке. Болезнь бывшего мужа вдруг изменила ее взаимоотношения с остальным миром. Болезнь может сгладить, а может, наоборот, резко выявить, как на черно-белом негативе, различные стороны нашей жизни. Никому не предугадать, что она высветит, что затемнит, что обелит и что очернит. Теперь даже возвращаться попозже в дом матери, к сыну, казалось Гале неловким. С первого момента она стала думать, что пора уходить, несмотря на то что понимала, как неминуем и необходим этот неспешный и чрезвычайный разговор. Алексей чувствовал ее внутреннюю неоправданную торопливость, и это заставляло его быть сейчас неестественно напряженным с близким своим товарищем.

Подчас какая-нибудь опасная болезнь, внедрившаяся в любую среду, может резко сломать устоявшиеся взаимоотношения. Если это страшная инфекция, люди либо перестают общаться, запираются где-то в замкнутом, недоступном миру пространстве, либо предаются немотивированному… нет, мотивированному, объяснимому, но неоправданному веселью, пирам во время заразы. Но вот болезнь неопасна для окружающих, но ее фатальность заставляет всех «слышать стук колес». Известно, за кем едет повозка, но все равно не надо спрашивать — слышит каждый. И тогда, под лучом этой окаянной болезни, какая-нибудь обычная шутка, даже не проступок, а какое-нибудь будничное действие могут вдруг окраситься в злодейские цвета. Разговор вдруг утыкается в несуществующую стену и либо так и не может начаться, либо обрывается на самой важной, а то и случайной фразе, либо сводится к быстротекущей болтовне. Даже молчание, пауза — естественные пустоты в человеческих взаимоотношениях, без которых не было бы простора для чувств и мыслей, — становятся фальшивыми. И в этой разрастающейся фальши бывает трудно произнести обычную просьбу о помощи, высказать откровенный страх, когда он, безусловно, имеет право быть. Нормальное общение разрушается. Да, болезнь не всегда личное дело заболевшего. Одни это знают, другие неосознанно чувствуют, а третьи живут себе прежней растительной жизнью, ничего не меняя в своем безмятежном, полудумающем взгляде на мир.

Галя встала и прошла на кухню вслед за Мартой. Тотчас там завязалась беседа, впрочем, не беседа — из комнаты было видно, что говорила одна Марта. Она радовалась Левиным друзьям, до этого в доме не бывавшим. Это укрепляло ее позиции, подтверждало необходимость ее постоянной помощи Льву. Галя, напротив, чувствовала сейчас некую свою эфемерность, мотыльковость, случайность в жизни Алексея. За все совместные годы они так и не зарегистрировали свой брак, не имели постоянного общего жилья, а сейчас и вовсе все трагически развернулось, все стало возможным, страшным, все дороги затянуло непроницаемым туманом, в котором столкнуться можно с чем угодно; все стало сомнительным: и та ушедшая жизнь, и эта новая, которая до сегодняшнего дня казалась легкой, красивой, понарошечной. Высокая, стройная Галя двигалась медленно, говорила тихо, совсем неслышно, она явно проигрывала рядом с беспрерывно тараторившей, небольшого роста, неброской Мартой, всем обликом показывавшей, сколь прочно она стоит на земле.

«Все непрочно, — промелькнуло в голове Алексея. — И неказистость Марты — лишь видимость прочности и надежности».

Наконец Алексей рассказал, с чем пришел. — Ну, и в чем проблема? Пожалуйста. Не завидую я этому парню. — Лев улыбнулся той улыбкой, которую многие почему-то расценивают как циничную, хотя прежде всего она говорит о смущении от того, что к тебе вынуждены обратиться за помощью действительно серьезной.