— Ну, что-то в этом роде.

— Хорошо, — прихлопнул по столу маршал. — Но откуда обо всем этом знают в Чеане и что им за дело до того, в кого она там может обращаться?

— Вообще-то вообразить можно много чего, — покачал головой Виктор. — Но факт, что она им понадобилась, и мне не нравится то, какие формы принимает их интерес.

— Тогда перейдем к практическим выводам, — предложила Ада. — Ты, Виктор, на ладью попасть не можешь. Герт мог бы, но его удерживает «паутина». Значит, остаюсь одна я.

— И как ты собираешься попасть на «Копье»?

— Сойду в Савойе, обернусь и побегу берегом, так, чтобы все время быть впереди. Подходящей ночью доплыву до ладьи и пробью «паутину». Тогда в игру вступит Герт.

— А как я узнаю, что уже?

— И что буду делать я? — осведомился Виктор.

— Волчий вой ночью далеко слышен, а ты, Виктор, займешься экипажем нашей галеры, нейтрализовать их — значит помочь нам.

— Не нравится мне это, — признался Виктор. — Но, по-видимому, ты права…

6

Тридцатый день полузимника 1647 года

Три дня в пути, а кажется, целая вечность прошла с тех пор, как закованная в цепи Тина отправилась в навязанное ей чеанцами путешествие. Княжеская ладья — а «Копье» оказалось личной галерой князя Чеан — плыла по красивейшей реке, по берегам которой открывались великолепные пейзажи. Там, среди диких лесов и необработанных пустошей, возникали временами замки рыцарей на холмах, строения монастырей, украшенные церковными шпилями, и жавшиеся к воде торговые городки. Но, увы, на этот раз Тина сидела взаперти, пусть и в роскошно убранной каюте.

Как и обещала Вильма, ладья не сбавляла ход ни днем, ни ночью. Несколько заглушенные дубовыми переборками, ткаными обоями и коврами, отчетливо слышались равномерные удары в тяжелый барабан, задававшие ритм гребцам, и слаженные мощные «всплески», когда шестьдесят весел одновременно входили в речную воду, толкая галеру вперед. И еще, разумеется, скрип переборок, журчание воды за кормой, позвякивание цепей — вот и все звуки, что достигали ее ушей. С Тиной почти никто не разговаривал. Капитан Ворварт заходил к ней дважды в день, пожелать доброго утра и спокойной ночи. Он был сдержан — таков, по-видимому, был приказ, полученный им от всесильной Ставки, — но неизменно вежлив и даже почтителен. Кроме него, в каюту также заходили две служанки: под присмотром Вильмы они прибирались в помещении, выносили горшок и накрывали на стол. Они же помогали Тине умываться, что было отнюдь не простым занятием для закованной в цепи женщины, но при этом ограничивались лишь краткими репликами и лаконичными ответами на обыденные вопросы. Одна только Вильма Хурн аф Омине проводила с Тиной час или два в день, составляя компанию за обедом или просто так — без видимой цели — посиживая в кресле, которое специально для нее приносили в каюту матросы, и ведя с Тиной светские беседы о чем угодно, кроме того, разумеется, что интересовало узницу больше всего.

Причины ее ареста — пусть Ворварт и называл его задержанием, — как и цель путешествия, по-прежнему оставались тайной. Вообще, чем больше думала об этом Тина, тем более странной представлялась ей эта история. И ночные разговоры с тенью маршала де Бройха — короткие, поспешные, тайком и вполголоса — только усиливали ее гнев и недоумение.

«Что за бред! — не раз и не два восклицала она мысленно, оставаясь внешне спокойной, даже несколько безучастной. — Что за фантасмагория! Они отлавливают оборотней?! Но с каких это пор Чеан — оплот старой веры и древних традиций — превратился в территорию, опасную для „меняющих облик“?»

Но нет, Тина понимала, разумеется, что дело не в том, что она оборотень.