— Но что же мне делать? Как вернуться на виллу?

— А кто тебе сказал, что это необходимо?

— А как же наш фильм? Как же съемочная группа, они будут меня ждать, они же получили эту работу и хотят, чтобы она была оплачена.

— Эта работа нужна Богородскому. Ты что, не поняла, что это просто не слишком дорогой рекламный ролик? Он умеет считать деньги. И вряд ли откажется от своей затеи. Даже ради тебя, ради того, чтобы иметь удовольствие устроить тебе гадость. Нет. Он этого не сделает. И потом… У тебя есть я! Все, — сказал Антон, — хватит об этом! Надо подумать об обеде. Ты умеешь готовить, я надеюсь? — спросил он нарочито строгим голосом.

— Еще как, господин капитан! А что у нас есть?

— Пойдем, я тебе покажу все необходимое. Конечно, с моей стороны просто безобразие заставлять тебя возиться с рыбой, но мне принесли отличного тунца.

— А пряности у тебя есть? — спросила Алена. — А белое вино?

— Все, все есть. Я просто отлично подготовился. Так что буду тебя испытывать на роль кока. Если выдержишь испытание — работой ты обеспечена! А что? Бросишь к чертовой матери свое телевидение, а я свой госпиталь и будем бродить по морям, по волнам.

— Ты это серьезно? — состроила удрученную гримаску Алена.

— Более чем!

— Перспектива заманчивая, доктор Раушенбах, но боюсь, что вы вряд ли оставите своих любимых пациентов ради жизни морского бродяги.

— А ты? Что ты готова бросить? — спросил он уже серьезно.

Ей хотелось ответить: «Все! Абсолютно все!» — но она промолчала и направилась вслед за ним постигать премудрости готовки в открытом море. Стоит ли говорить, что обед удался на славу и ко всем прочим талантам Алены прибавился кулинарный? На этот раз она просто превзошла себя и подумала: как же это прекрасно — готовить еду для мужчины, когда в него влюблена. Это добавляет особой пряности, особого вкуса любому блюду, но оценить всю тонкость такого подхода способен только очень чувствительный, да что там, чувственный человек. К ее немалому восхищению прибавилось еще одно — Антон был гурманом, гурманом во всем. Он наслаждался вкусом жизни во всех ее проявлениях, будь то женщина, которую он любил, или еда, ею приготовленная, или океан и звездное небо, принадлежащие в эти часы только им одним.

Когда совсем стемнело и поверхность воды приобрела оттенок глянцевого кобальта, пересеченного лунной дорожкой, они искупались в теплом, дышащем свободой и покоем океане. Это было и страшно, и восхитительно. Их разгоряченные тела касались, обвивали друг друга, расставались, чтобы снова испытать восторг замедленных водой прикосновений.

Позже они сидели, завернувшись в пушистые полотенца, на диване в кают-компании, пили «Шардонне» и болтали обо всем и ни о чем, отдаляя момент наивысшей близости, сознательно подвергая друг друга испытанию.

А потом он откинул влажную ткань, обвивающую его чресла, и приблизился к ней. Она обняла его и потянулась к нему, жадно раскрыв рот, и припала к его бедрам горящим от возбуждения лицом. В считанные секунды его плоть восстала. Алена втянула ее в себя, и она окончательно отвердела. Тогда она пробежалась по всей длине его фаллоса языком, ощущая вздувшиеся вены. Алена ласкала его ртом медленно, с наслаждением, испытывая едва ли не больший восторг, чем ее партнер. То, что чувствовали ее язык и губы, передавалось груди и лону. Она постанывала, на мгновение выпускала фаллос изо рта, щекотала его языком и снова проглатывала трепещущую плоть. Антон гладил ее по волосам, отодвигая от лица густые пряди, чтобы смотреть, как она жаждет доставить ему небывалое наслаждение и испытывает его сама, и они оба изнемогали от желания.