— Это был мальчишник — без женщин. На мехах были бирки японских дизайнеров. На подкладках осталась пудра и прочая косметика — вероятно, модели были голыми.

— Голыми? Не совсем то, что принято у жен начальства в «Эдем-Олимпии». К вящему огорчению. Но вот меха…

— Уайльдер, я их видел.

— Вам показалось, что вы их видели. На вилле Гримальди темновато, возможно, вы видели какую-нибудь картину trompe-l'oeil, какого-нибудь второсортного Мейсонье. — Он поднял руку, не давая мне возразить. — Пол, у вас была масса свободного времени. Может быть, чересчур много. Если человек ничем не занят, то очень скоро может наступить этакая чувственная депривация. Вас посещают всевозможные химеры, реальность становится чем-то вроде теста Роршаха, когда бабочки превращаются в слонов.

— Нет, — гнул я свое. — Меха были там. Я трогал их. Я видел ограбление своими глазами. Одним из гостей, которые смотрели видео, снятое во время ограбления, был Ален Делаж.

Пенроуз откинулся на спинку кресла, его голая левая ступня в каком-то странно интимном жесте почти касалась моего колена.

— Вы хотите сказать, что они снимали собственное преступление? Вам это не кажется немного странным?

— Я думал об этом. Но на самом деле ограбление на террасе Фонда Кардена было своего рода спортивным приключением. Эти съемки зафиксировали удачную охоту. И вообще, любое преступление это еще и… забава.

— Ну что ж, это хорошие новости, — хохотнул Пенроуз. — Я не знал, что в «Эдем-Олимпии» кто-то забавляется. А преступления на расовой почве?

— Это рейды — обычно против арабов и черных. Гальдер называет это «ратиссаж». Специальные отряды отправляются в Ла-Боку и Манделье. Они любят наезжать на арабов и сбрасывать их с дороги. Несколько человек погибли, но каннская полиция замяла эти дела.

— Пол, — попытался успокоить меня Пенроуз, — пораскиньте немного мозгами. В иммигрантских районах люди обычно ездят быстрее. Они боятся, что их остановят и ограбят. Там действительно больше дорожных происшествий, хотя ненависть к арабам ничуть не улучшает ситуацию. И тем не менее я вижу, вы собрали целое досье. С кем-нибудь еще говорили об этом?

— Ни с кем. Даже с Джейн.

— А с Гальдером? Я слышал, он потерял сознание на крыше парковки «Сименса».

— Он говорит, что это он застрелил Гринвуда. Возможно, так оно и было — там в парапете пулевые отверстия, а в водостоке кровяная корка. Гальдер никак не может смириться с мыслью о том, что убил Гринвуда.

— Значит, он жаждет мести — это способ переноса вины. — Пенроуз приподнялся, под его мощными руками кожаное плетение кресла растянулось. — Все эти преступления… как вы думаете, почему они были совершены?

— Понятия не имею. Меня удивляет, что у здешнего народа хватает на это времени и энергии. Они работают по двадцать четыре часа в сутки, а когда добираются до дома, то просто валятся с ног. И тем не менее они собираются с силами и организуют вооруженные ограбления или лупят арабов.

— Из любви к искусству?

— Нет. Вот это и есть самое любопытное. Глядя на них, не скажешь, что они получают удовольствие. Этому есть только одно объяснение.

— Какое же?

— У них временное помешательство. В «Эдем-Олимпии» есть что-то такое, что вызывает у них краткие приступы безумия. Вы же психиатр. У вас должно быть для этого объяснение.

— Оно у меня есть. — Пенроуз встал, затянул на себе пояс змеиной кожи и весело сказал: — Вообще-то говоря, я это прекрасно понимаю.