Он подумал несколько минут, потом продолжал с беспокойством:

— А если он не забыл эту бумажку? Если он оставил ее нарочно, чтобы сыграть со мною еще шутку своего рода? Нет, это невозможно; я с ума схожу, я не знаю, что говорю и что делаю; к черту этого негодяя! Уж если мне удастся его поймать!..

Он сделал угрожающий жест, который не обещал ничего хорошего для его врага.

— Э, да что с вами? — раздался голос над его ухом. — Что вы жестикулируете среди улицы?

Граф поднял голову и как будто очнулся:

— А! Это вы, Картапо, что вы говорите?

— Я спрашиваю вас, не больны ли вы?

— Я? Ничуть, напротив, я чувствую себя очень хорошо, я отлично устроил все дела, а вы?

— И я также; я продал весь свой товар, было бы его втрое больше — все мог бы сбыть.

— Так вы довольны?

— Еще бы.

— И я доволен, есть у вас какое-нибудь дело?

— Решительно никакого; я собираюсь идти обедать на шхуне; хотите ли сделать мне удовольствие пообедать со мною?

— С радостью, но с условием.

— Я заранее принимаю его.

— Вот это дело! Мы оба веселы — вы, потому что продали свои материалы и кружева, я, потому что кончил свои дела, пообедаем вместе, но здесь, на берегу; во-первых, нам будет свободнее, во-вторых, обед будет вкуснее — не в обиду вам будь сказано; согласны вы?

— Согласен, сударь.

— Ну, так как вы часто бываете в этих странах, вам лучше, чем другому, должны быть известны здешние места.

— Действительно известны, сударь, но вы не замечаете, что у меня дорожный костюм.

— Что за дело? У кого есть деньги, тот не должен заботиться о своем туалете, пойдемте обедать.

— Пойдемте, если вы так хотите, недурно для здоровья слегка выпить время от времени.

— И даже посильнее выпить, патрон, поверьте мне, я опытен в этих вещах.

И он расхохотался в лицо проходившему буржуа, который серьезно разобиделся на такое неприличие.

Четверть часа спустя оба знакомца сидели, уткнувшись подбородками, за столом какого-то убежища, очень похожего на трактир достойного Каймана.

Обед был изысканный, вина превосходные; граф казался счастливым или представлялся таким. Сквозь зубы он бормотал:

— Я постараюсь напиться и подпоить Картагю; это будет занятно.

Граф хотел забыть способ, каким Матье его одурачил, способ, который беспокоил его больше, чем он хотел в том сознаться даже самому себе.

Что касается Картагю, он был не прочь хорошо пообедать за счет своего пассажира; но он не хотел переступать известные границы, он оберегал себя, как все настоящие моряки, понимающие значение обязанностей своей профессии и ответственности, которая лежит на капитане судна на море и на суше.

Напрасно граф подтрунивал над ним и приглашал пить, патрон стоял на своем.

Что до графа, то он пил раз за разом.

Патрон наблюдал за ним исподтишка и думал про себя:

«Пассажир мне солгал, дела его нехороши, он хочет меня надуть; под всем этим кроется нечто, что он хочет забыть, он уже и теперь пьян; что же будет дальше?»

Картагю ошибался; он не знал, с кем имеет дело.

Граф принадлежал к той категории пьяниц, которые напиваются только вполовину. Дошедши до известной степени опьянения, они останавливаются и дальше не идут; все, что они пьют, служит только к тому, чтобы довести их до скотского состояния, пусть простят нам это выражение; они засыпают, уткнув нос в тарелку, через час просыпаются и, за исключением сильной тяжести в голове, обладают полным хладнокровием и готовы начать снова.

Не дотянув до конца обеда, граф упал на спинку своего кресла, закрыл глаза и не шевелился.