В тот же день Фустова и Ломакина позвали во дворец Гиреев.

Хан Бегадыр встретил их ласково:

- Отпускаю домой вас, московские гости. Поедете хорошо, без мытарств, с моим послом, которого я посылаю к брату моему, царю Московскому Михаилу Федоровичу… Я верю, что Азов взят казаками без ведома московского царя, но с потерей Азова нашему царству причинено всяческое утеснение, и потому пусть мне привозят двойные поминки и сверх того 7 тысяч золотых для меня, для калги - 1000, 500 - для пуреддина и для младшего моего брата - 300.

Иван Фустов в ответной речи обещал, что Азов будет возвращен, но особенно не ручался. На двойные поминки послы были согласны, но без запросов.

Татары дивились, как это русские находят в себе силы возражать, а потому в награду за твердость хан пригласил послов посетить вместе с ним Успенский пещерный монастырь, расположенный в ущелье, между Бахчисараем и крепостью Чуфут-кале.

По узкой тропинке мимо выдолбленных в горе келий монахов и отшельников поднялись в главный пещерный храм.

Монахи пели, но казалось, поют не в храме, а внутри горы.

- Господи, помилуй! Господи, помилуй! Го-о-о-споди, по-милу-у-у-у-й!

Монахи пропели тихо, по певцы, сидящие в глубине горы, ответили им тотчас и с троекратной мощью:

- Господи, помилуй! Господи, помилуй! Го-о-осподи, по- омилу-у-у-у-й!

Возглас переплелся с возгласом, пришедшим с другой стороны из ущелья: сильным, небесным, отрешенным, - а потом раздались дальние, убегавшие, как волны, шепоты:

- Господи, помилуй! Господи, помилуй! Го-о-осподи, по-омилу-у-у-у-й!

У Фустова и Ломакина по лицу бежали слезы. Родное. Родное все, хоть монахи в большинстве греки. Черны, горбоносы.

Хан Бегадыр выстоял службу до конца. Уходя, положил на блюдо кошелек с золотом. Смотрите, московские послы, ханы Бахчисарая пекутся о благополучии христиапского монастыря.

Службу хан слушал серьезно. Видно было, что пение монахов и отклики гор волнуют его. Хан нахмурился, когда его отвлекли от внутреннего самосозерцания. Маметша-ага что-то стал нашептывать хану, тот выслушал с капризной миной на лице и даже рукой отмахнулся.

- Оставь меня! - услышал Фустов раздражительный ответ. - Оставь, я слушаю песнопения!

Утром следующего дня Ломакин и Фустов были отпущены в Москву.

Земля Крыма цвела.

Устилая дорогу послов зелеными травами, бежала, как скороход, босоногая девушка-весна. Загорались в степи алые огоньки маков.

Да полно, маки ли это? Не кровь ли загубленных крым- цами людей выступала из-под оттаявшей земли?

Воздух горчил - полынь пошла в рост.

Глава четвертая

Дворянин Иван Тургенев, оборонявшийся от разбойников-татар кипятком и банной бадьей, был вызван в съезжую избу и получил от воеводы Ивана Бунина царскую тайную грамоту. Крепость-городок Ефремов отстроился, и велено было с плотниками и каменщиками, с умельцами класть башни и делать подкопы, идти в порубежный монастырь игумна Бориса, поправить и поднять в монастыре стены, устроить башни, а потом идти, куда укажет отец Борис. Отец Борис указал город Азов и от себя послал казакам святые иконы, книги, священника и приблудшего человека Георгия.

Знойным степным днем под стенами Азова толпа мужиков-лапотников объявилась.

Впереди на отменных скакунах ехали дворянин Иван Тургенев, монастырский человек Георгий и друг Георгия, бывший монах, принявший сан священника, Варлаам. Учение Георгия кончилось.

Мужицкая толпа называлась казачьей сотней, и Георгий ерзал в седле, ибо пуще смерти боялся насмешек.

Город подрастал как на дрожжах. Вот уже стражу на караульной башне видно, а вот уже можно разобрать камни в стене.

- Гляди-кось, каменья-то какие! Пудов по десяти, не меньше, а на самый верх стены вперты! - ахали мужики.

- А кладка-то!

- Слеплено намертво.