Видит Ибрагим-паша: дело получается кровавое, громкое, выстрелы в Грамата-кая, пожалуй, и в Истамбуле эхом отзовутся. Оставил возле сундуков одного телохранителя, а с другим - к своему воинству, да не как павлин, а рысью.

- Не стрелять! Девчонку прибьете. Старика и дочь взять живыми. Все, что найдете в сакле, - ваше.

В сакле было что взять.

Счастье изменило Акходже. Двоих его работников убило в перестрелке. Самого поцарапало. Сражаться еще можно, но турок не одолеть. Слишком их много. Неужто не избежать позора? Привел он девочку в свою комнату, чтоб рядом была, под рукой. Турки в окна лезут, в двери.

Стрелял Акходжа и саблей рубил. В молодости так не бился - откатились турки.

Евнух ругается, кричит. Каждого золотым, взбадривая, одарил, а слуги золото невесело берут:

- Бешеный старик!

А старик один остался - работники кто не дышит, кто кровыо захлебывается. Стал Акходжа молиться: о себе и о Гульче. Видит, турки, как шакалы, в кольцо саклю взяли. Положил Акходжа перед собой ружье, три пистолета и кинжал. Хотел Акходжа еще четверых врагов с собой прихватить, да на втором со счету сбился. Отложил Акходжа смерть Гульчи на самый последний срок и не поспел к нему. Сразу двумя пулями убили Акходжу. Одну смерть пересилил бы старик, уберег бы Гульчу от позора, а с двумя не совладал. Занес над Гульчой кинжал и умер.

Турки в двери, но сорвала Гульча кинжал со степы, хлестнула турка, потянувшегося к ней, по глазам - и на лестницу, на крышу сакли. Как горная коза, с крыши на крышу и - к Грамата-кая, к верной скале.

- Держи! - вопят турки.

А Гульча уже вверх карабкается. И снова, как дикая козочка, с камня на камень. Все выше, выше, и очутилась на самом страшном и неприступном пике, на самой игле Грамата-кая.

Охота есть охота. Ползут охотники за козочкой. Медленно, а ползут. С камня на камень, с камня на камень. Веревками обвязались. Лестницу за собой тащат.

Не стала бедная Гульча дожидаться последней минуты. Не захотела птичка перед ловцами смертельный страх свой показать.

Подошла Гульча к самому краю скалы, поглядела па родные горы - синё в ущельях: небесной водой заполнены. Поглядела на море - горит на солнце море. Ветер прилетел теплый, золотой, как летняя полуденная волна.

Взмахнула Гульча руками и легла на эту волну. А волна не удержала цветок. Уронила. Кинулась вниз, да где ж там…

Замерли охотники. Заругались нехорошо. А тут с моря пушка ударила.

Только турки бросились в последнюю свою атаку на стреляющую саклю, передал Иван по цепочке:

- С богом!

Вскочили мужики, сиганули из-за камней на бедного турка, охранявшего добро паши. Другой, что у лодок стоял, заметался, да его успокоили дубиной.

- Дырявьте вторую лодку! - приказал Иван. - И живо ко мне. Промедлим - конец.

И вдруг раздался крик:

- Иван!

Из-под вороха узлов паши выскочила девчонка.

- Иван!

- Никак дочка Абдула - Фируза? Откуда ты?

Фируза мимо всех, прижалась к Ивану, дрожит, плачет:

- Спаси!

Разговоры разговаривать времени нет, и что разберешь в такой суматохе. Поднял девчонку, посадил в лодку.

- Греби, ребята!

Налегли мужики на весла.

- Греби, ребята! На корабле зашевелились. Пан или пропал - греби!

Недаром татары за русскими мужичками охотились. Лучше русского мужика не было гребцов на турецких каторгах.

На корабле и впрямь почуяли недоброе: мчится лодка, в лодке чужие, а на корабле всего четверо турок: капитан с тремя матросами, а в трюме гребцами все больше запорожцы. Коли они почуют запах воли, и цепи их не удержат.

Капитан нарочито медленно сошел на нижнюю невольничью палубу.