- Не уходи, - сказала ему Маша.

Остался Иван в Машином доме хозяином. Случилось то в субботу, а в воскресенье пошли они в церковь к Николе-угоднику, и поп Варлаам скрепил их брачные узы святым венцом.

Глава пятая

Целый день Иван проторчал в кузне, своими руками сковал два наконечника для сохи.

Кузнец, искоса поглядывая на работу, все-таки спросил:

- Зачем это тебе?

- Нужно, - ответил Иван.

Кузпец хмыкнул, но вмешиваться в чужое дело не стал.

Еще через день у Ивана соха была готова, и он, выйдя из города, спустился с холма в облюбованную поймочку и, прежде чем приступить к работе, помолился.

Молитва была самодельная, но никогда он еще не верил так в бога, как теперь, перед первой бороздой. Даже бегая от крымцев и турок, так в бога не верил, потому что дело свое крестьянское почитал за самое святое на земле.

- Господи! - молился Иван. - Вот я уже и не татарская коняга, а хороший вольный человек. Всюду ты меня, господи, спасал от смерти, благослови же меня, землепашца, на мой труд, на вечную мою заботу, потому что, господи, хлеб я сею не для одного себя, но для того, чтоб кормились и старые, и малые, и птицы твои, господи, и всякая животина, полезная нам, людям, и угодная тебе!

Перекрестился Иван на все четыре стороны, запряг лошадь и, дрожа от радости, от нетерпения, от сбывшейся мечты своей, врезался сошкой в зеленую, никогда не паханную землю. Непривычный казачий конь прогнулся спиной, скакнул, борозда вильнула, но тотчас выпрямилась и пошла, пошла, черная, лохматая, с красными шевелящимися жилками дождевых червей, и запахло, как после дождя.

- Господи! - выдохнул Иван и попер. Улыбаясь. Тихонько, ласково ворча па лошадь, приученную к дракам, но не знавшую труда.

И вдруг - скок, гик, ругань!

- Остановись, сукин ты сын!

Смотрит Иван, к нему скачут, на него кричат. Свои - казаки с саблями.

Окружили Ивана, орут, волками кидаются, спасибо, Худоложка с ними.

- Ты сдурел? - спрашивают Ивана.

- Чего ж тут дурного? - изумился Иван, - Земля-то вон какая!.. Чужую, что ли, пашу? Так ведь ничья как быдто…

- Как быдто! - передразнил Худоложка, взмахом руки затыкая дружно взревевшие казачьи глотки. - Чего орете? Видите, без умысла человек согрешил. По неведенью.

- Да что же это я такого совершил? - рассвирепел Иван, выхватив из земли сошку и с яростью воткнув ее снова в землю.

- А в том твой грех, Иван, что землю пашешь. На Дону казакам пахать запрещено. Коли мы все пахать начнем, то и государеву и нашу казачью службу позабудем. Позабудем, Иван, что мы - вольные казаки. Будем такими же рабами, как вся рабская матушка Русь. Как начнут на Дону землю делить, так уж и не бывать вольному Дону. Понятно тебе аль нет?

Понятно, - сказал Иван.

Поклонился молча казакам, стал выпрягать лошадь. Выпряг, сел верхом и, не оглядываясь на первую свою борозду, на брошенную сошку, поехал прочь о поля. Часть казаков, хлопая дружески его по плечам, тоже поехала к Азову, но несколько человек задержалось. Проворно запалили костер

и, все еще ругаясь, ломали и жгли Иванову соху.

Оплошность Ивана расшевелила азовских кумушек. Судили и так и сяк. Смеялись, жалели, хаяли, но и задумывались. На московских подачках не простое житье, а земли кругом - московским мужикам таких и не снилось. Хорошо бы иметь свой хлеб… Но ведь и другая правда - тоже правда. Как возьмутся землю казаки делить, так и передерутся. Кто боле земли захватит, тот и пан. Новопришелым деваться будет некуда, вся их воля: одно ярмо на другое поменять.

Может быть, долго еще судили бы да рядили, что лучше и как будет на Дону потом, но грянула новая напасть.

Под Азов с тридцатью тысячами войска явился хан Бегадыр. Явился нежданно, оттого и не набрал сто тысяч. Явился, как летний снег.

В Азове еще не успели оправиться от страшного поражения в устье реки Кубань, да еще Мишка Татаринов ушел на двадцати чайках жечь турецкие городишки.