- А зачем же их убивать, сынок? - улыбка сошла с лица государя.

- Ну, так! Интересно.

- Это греховная мысль, сынок.

Солнце закатилось, вечер потускнел. Государь встал:

- Идемте на молитву, дети!

С 1 августа начинался Успенский пост, и праздничная трапеза у царя была постная. В тот день на трапезу Михаил Федорович пригласил патриарха Иоасафа, боярина Федора Ивановича Шереметева, стольников Никиту Ивановича Одоевского и Никиту Ивановича Романова, обоих Морозовых, Бориса и Глеба.

На трапезу Одоевский шел вместе с Борисом Ивановичем. Трапеза была малая, но дорогая - в комнатах у царя.

Проходя через какие-то сени, Одоевский и Морозов вдруг услышали хриплый, придушенный стон. Переглянулись Морозов двинулся было дальше, но стон повторился, и Одоевский кинулся в боковую дверь.

Дюжий дворцовый мужик сидел верхом на собаке, зажимая под мышкой собачью пасть. Рядом на коленках стоял царевич Иоанн и молотком лупил по гвоздю, прибивая к полу собачью лапу. Одоевский вырвал у царевича молоток и молотком - мужику промеж лопаток.

- Очумел? А ну! Чтобы пса этого и духу не было здесь!

Повернулся к Иоанну. Царевич внимательными взрослыми глазами глядел на Одоевского.

“Запоминает”, - у стольника даже ладони вспотели.

Молча поклонился царственному ребенку, вернул ему молоток и твердо сказал:

- Собака - божья тварь, царевич.

- Бояре - тоже божьи…

“Какое у него белое, неживое лицо”, - сказал себе Одоевский, вздрагивая спиною.

Вышли из комнаты мимо стоящего на пороге Морозова. На одном из переходов, возле окна, Одоевский остановился и посмотрел в глаза боярину.

- Твой должен быть царем! Твой!

- Мой и будет. Он - старший, - спокойно ответил Борис Иванович.

Одоевский покрутил головой, сбрасывая наваждение.

- Мутит!

Подали пироги с капустой, с грибами, с репой… Запивали пироги коричневым пивом, а на сладкое принесли свежий малиновый мед.

- Медок у меня Евдокия Лукьяновна сама ставила! - с удовольствием похвастал Михаил Федорович.

Он первым отведал меда и был счастлив, что любимое его питье удалось.

- Нежно, аки… - прыткий Одоевский запнулся, не находя сразу превосходного слова, - аки облако неземное.

Колючий Никита Романов усмехнулся: “Ишь ты, облако неземное”, - но вслух съязвить не посмел, да и хорошо сделал. Государь похвалу принял:

- Истинно сказано, как облако неземное. Тает ведь во рту!

- Тает! - согласился Шереметев и хитро пощурился то одним, то другим глазом. - Секрета, государь, не скажешь?

- А чего не сказать, скажу. Заливай малину водой, дай постоять два дня, чтобы вода у ягоды силу и вкус переняла. А потом клади мед! На кружку меда - три кружки малиновой воды. Опусти поджаренный белый каравай в питье, дрожжи. Как забродит - хлеб долой. Бродить меду надо дня четыре, а то и пять. Потом - в холод, оттянуть дрожжи - и пей на здоровье.

- А коренья-то какие Евдокия Лукьяновна кладет? - задал главный вопрос Шереметев.

-Государь рассмеялся.

- Гвоздику да корицу… А еще - сами отгадайте!

- Какую-нибудь восточную травку? - спросил Одоевский.

- Лепестки роз! А ведь моя затея! А ну, говорю, Евдокия Лукьяновна, положи-ка в мед розовых лепестков. Розы в этом году удались духмяные… От них-то и нега, облако неземное! Истинно,

- Вот бы государыня смилостивилась да и научила бы наших боярынь уму-разуму! - громко повздыхал Борис Иванович Морозов.

- Евдокия Лукьяновна секретов не держит! - откликнулся государь горячо, - Присылайте к ней боярынь. И квасы ставить научит, и розовых лепестков даст.

- Государыня у нас ангел, - вставил свое патриаршее слово уже успевший вздремнуть за столом старенький патриарх Иоасаф.