- Доброй ночи!

- Доброй ночи! - отвечает парень.

У самого в руках даже палки нет: то ли уж больно много видел на своем недлинном веку, то ли совсем ничего не видал.

- Можно погреться?

- Грейся. Места хватит.

Пришелец сел на корточки, протянул к огню мокрые от дождя руки.

- Моросит едва-едва, а на мне, кажись, сухой нитки нет.

- Я шалаша ставить не стал, - откликнулся парень. - Под ветками переночую… Похлебать не хочешь?

- А есть?

- А как же! На вечерней зорьке хорошо клевало. Горшок у меня плох, но ушица добрая… Погрей нутро.

Горшок и вправду был плох. Щербат. Сверху добрый кусок вывалился.

- Вчера нашел, - сообщил парень. - Да ты не бойся. Я его песком тер и воду в нем кипятил. Я человек чистый…

- Зовут-то тебя как?

- Иваном.

- А меня Георгием… Из Москвы идешь?

- Из Москвы, будь она неладна!

Съел молча уху, перекрестился.

Сидел, уставясь на пылающие головешки. И вдруг засмеялся.

- Мерзавец!

- Кто? - тотчас спросил Георгий.

- Брехун один!.. - Иван поглядел на парня серьезными глазами, - И сам не знаю: то ли головой биться, то ли плясать?

- А чего так?

- К царю мы ходили с брехуном-то…

- Видели?

- До сих пор бока болят… Скажу тебе, малый, не имей умную голову, имей язык складный… Ходили мы у царя управы на лихоимцев искать… - Иван махнул рукой, - Давай-ка спать, малый! Гаси огонь - и спать.

- Зачем гасить-то? Теплей!

- Гляжу я на тебя: не дурачок, а ума тоже нет.

У Георгия глаза вприщурочку. Обиделся.

- Не серчай… Разбойников нам, может, и нечего бояться, а вот для татарина мы хорошая пожива… Экие молодцы! Мы тары-бары, а для нас, глядишь, уже аркан свили.

- А я про татар и не подумал! - встрепенулся Георгий. - Ушел на волю - гуляй, думаю, себе!

- Гуляй, да смотри.

Георгий взял горшок и метнулся к реке, но, прежде чем плеснуть в огонь воду, посожалел:

- Хорошо горит! Люблю на огонь глядеть!

Шли вместе. Вот и река Пара. До родной деревни совсем уже близко. Перебрести речку, пройти через лесок, а там, за бугром… Там, за бугром, в черных тараканьих избенках, ждут не дождутся ходоков, всем миром посланных к царю за правдой.

- Ты чего, Иван, задумался? - спрашивает Георгий.

- Да так. Дом близко. Снимай обувку - вброд пойдем.

Перебрели речку, пошли лесом. Лесок не густ, орешника много.

- Поищу-ка я себе палку, - сказал Георгий.

- Поищи. Глядишь, пригодится. Я тебя на бугре подожду. И не торопись, мне подумать надо.

Идет Иван, а голова книзу тянет.

Что миру скажешь? Ходил далеко, а выходил преглупую сказку: мерзавец, мол, Емеля-то! Почуял кус с царева стола, так и позабыл все на свете, про совесть, про жену, детишек, про село горемычное, родное.

Самому бы надо было через забор махнуть. Сколько дней по Москве мыкались, вызнавая, где можно царя увидать одного, без бояр, чтоб на боярские неправды глаза ему открыть… На Емелю понадеялся, на язык его говорливый. Язык-то у мерзавца что жернов - место при царевиче хозяину вымолол… Да и ему, Ивану, когда б не Емелина мельница, худо пришлось бы: башку снесли бы или в Сибирь, - пинком да взашейней отделался.

Очнулся Иван от думы уж на бугре.

Тут сердце и остановилось - деревня, как свечка. Со всех концов горит. Жарко, без дыму почти.

Бежать? Спасать?

И увидал вдруг: под самым бугром, шагах в сорока, татары полон гонят.

Оглянулся Иван - Георгий из лесу идет, палкой своей играет. Махнул ему Иван обеими руками, страшно махнул. Не понял парень. Иван еще раз: крикнуть - выдать. Остановился Георгий, попятился. За куст на всякий случай встал.

Иван дух перевел: спасен малый.