- Сделайте несколько подкопов. Времени у вас - ночь и утро. Откопайте траншеи в семи местах. В той стороне, где памятник Иогурди-бабе, траншеи доведете до крепостного рва, поставите там двенадцать самых больших пушек… Ступайте! А теперь, - Гуссейн-паша обратился к своим командующим, - выслушайте план осады. Пиали-паша, наш изумительный флотоводец, выделит сто лодок десанта и будет брать Азов со стороны Водяной башни. Под охраной его кораблей должны быть Мертвый Донец, рукав Дона у посада Каланча и южный рукав…

На южные ворота Гуссейн-паша нацелил шесть янычарских полков под командой султанского меченосца Жузефа с его личным полком моряков и с двумя немецкими осадными полками.

За каменными стенами в западном предместье, которое называлось Топраков-город, Канаан-паша должен был выставить десять полков янычар, полк оружейников и полк пушкарей с десятью большими пушками.

- Начнем в полдень, - сказал Дели ГуСсейи-паша, улыбаясь розовыми губами. - Пусть и солнце помогает нам - слепит казаков. Мне хотелось бы, чтобы отужинали мы в Азове.

Атаман Осип Петров тоже приказывал:

- Детишек перевести в цитадель, в подвалы. Женщины пусть смолу кипятят и насыпают корзины землей: на головы туркам бросать.

- Пожары не тушить. Все деревянное все равно сгорит.

- Из пушек и ружей зря не палить. Бог даст, не один день воевать будем.

Последние мгновения тишины. Над войском, как над цветущим лугом, жаворонки. Последние песни мира. А может быть, и самой жизни.

На возвышение, выстроенное ради этого мгновения, поднимается муэдзин главнокомандующего, летописец этой, еще одной победы воинов Османа, потомок знаменосца, водрузившего зеленое знамя над поверженным Константинополем, столицей царств и христиан, молодой, звонкогласый Эвлия Челеби.

Прямая лестница ведет в алую кабину, поднятую над землей метров на десять. Эхо похоже на тюльпан. Эвлия Челеби в золотых одеждах, он как пчела на цветке.

Звенит его голос:

- Слава аллаху, господу миров милостивому, милосердному, держащему в своем распоряжении день суда. Тебе поклоняемся и у тебя про им помощи. Веди нас путем прямым, путем тех, которых ты облагодетельствовал, а не тех, которые под гневом, не тех, которые блуждают.

Молитва улетает в небо.

Тихо.

- Алла! - серебряный меч располосовал небо над головой Дели Гуссейн-паши.

- Алла! Алла! Алла! - прокатился вокруг стен Азова яростный рык стремящихся к победе.

И тотчас грянули пушки.

Турки били из всех стволов: из белелмезов - дальнобойных, стреляющих ядрами весом в три пуда; из хаванов - по городу навесным огнем; из кулеврин - дальнобойных, ядрами в полпуда; из мартенов: больших крепостных пушек - но стенам; из баджалашек - мощных пушек для разрушения башен; из эждердеханов, бююк - шапка, орта-шапка, кючуков, паранок. Ядра с кулак - с голову быка. Ломовые и с начинкой. Огнедышащий каменный дождь пал на Азов. Это было как гнев господа, как ярость сатанинская. Сразу же загорелись дома. Дым стлался по городу и валом, гонимый ветром, шел от палящих турецких пушек все туда же, под стены Азова. Клубы громоздились друг на друга, выстраивались в шаткие, покачивающиеся на ветру башни. Наконец весь этот призрачный дворец напоролся на острые зубцы стен и, перевалясь, рухнул на город, смешался с дымом пожарищ.

“Вот бы нам так же перевалить за стены”, - подумал Мехмед.

К его лицу, стянув щеки до ломоты, прилипла старая, как высохший гриб, улыбка. Сначала ему это нравилось: оглушительная пальба, облака порохового дыма. И пожары! Людишки в городе - враги аллаха, падишаха и его, Мехмеда, небось прыгают, как рыбы на сковороде. Казалось, еще немного, и стены рухнут от одного грохота. Врассыпную, как муравьи из подожженного муравейника, побегут по полю очумевшие от каменной смерти казаки.