Лестница каменная, узкая, круто взяла вверх, но тотчас стала сужаться, и в горловине ее Федор увидел носы грубых сапог.

- Меня Яковлев-атаман звал к себе, - сказал снизу сапогам.

Сапоги убрались, и Федор очутился на тесной площадке перед дверью.

“Не дом, а крепость, - подумал, - в этом коридорчике один против сотни устоит”.

Дверь отворилась сама, и голубой, легкий, как мотылек, человечек, весь шелковый, улыбчатый, мягко подхватил Федора под локоток и спровадил в очередную дверь. Светло, нарядно, и сам Тимофей Яковлев на изразцовой лежанке под собольей шубой.

- Здравствуй, Порошин! Прости, что лежу. Старая стреляная рана с утра огнем горит. К грозе, видать. Садись, чего стоишь?

Возле лежанки стоял одиноко стул, и Федор понял, что стоит он здесь не напрасно. Ждали толмача в доме.

Тимофей - узколицый, узколобый, усы белые, а в бороде серебро только-только завелось. Глаза как прусаки, рыжие, быстрые Глянул на Федора и подмигнул.

- Порох свой пришлось отослать. Однако, спасибо. У Мишки был?

- У войскового атамана?

- Говорю, у Мишки.

- Сегодня звал, да я сначала к тебе.

Яковлев поглядел на Порошина, склонив голову набок.

- Угу.

Достал из-под шубы мешочек. Звякнул.

- Возьми. Будешь мне служить - не промахнешься… У кого, говоришь, в Москве служил?

- Я человек князя Одоевского. При книгах у него был.

- А плохо ли при книгах быть?

- Не плохо, да покланяться забыл. Князь велел пойти на задний двор, а я вышел через красное крыльцо.

- Гордый, что ли?

- Не знаю, только сызмальства за человека себя почитал.

- Угу.

Тимофей вытянул из-под шубы другой мешочек.

- Этот тоже возьми. На обзаведенье. Рад был познакомиться с тобой, Порошин. Ступай к Мишке. Он чванливый. Узнает, что, прежде чем к нему пойти, ко мне завернул, - обидится.

- За деньги спасибо! В Азове казацкое снаряжение дорого.

- Дорого! Я бы тебя снарядил, Порошин, да лучше сам купи. О нашей дружбе пусть мы с тобой и знаем.

- А слуги твои?

- У меня, как у султана. Кроме комнатного человека, все немые.

Федор поклонился, пошел.

- Есаулом войсковым хочешь быть? - спросил вдруг Яковлев.

- В есаулах я был бы на месте. Не учен саблей махать.

- Сабля - не коровий хвост, саблей не машут, а рубят… Ступай к Мишке. Поглядим, какую он тебе работу придумал.

У атамана ждал Порошина есаул Наум Васильев.

- Турецкий знаешь хорошо? - спросил по-турецки.

- Знаю.

- В Истамбуле бывал?

- Нет. Нигде я не был, кроме Москвы.

- По-арабски читать-писать не можешь?

- Могу.

- Читай вслух.

Перед Наумом Васильевым лежал Коран. Порошин прочитал три первых суры.

- Можешь. Теперь слушай. Человек ты новый, но коли пришел на Дон - значит, свой. Назад, в рабство, не побежишь с воли… В бою испытать тебя тоже некогда, да и не всякий книжный человек для боя годен. Службу мы тебе решили дать такую, какую не всякий рубака выдюжит, а на тебя надеемся. На твой быстрый ум.

- Да ума-то я будто и не выказывал…

Наум Васильев засмеялся.

- Тимошка Яковлев, видно, думает, что один он на весь Азов хитер… Дело сделано доброе, Федор. О купцах… О купцах я… И дело прошлое. Про то забудем. Тут, видишь, такая спешка с тобою, что и словесами поиграть некогда. Отправляем мы тебя в Истамбул.

У Федора от радости язык к небу прилип.

- Боишься?

- Нет, - почти просипел Федор, - нет… Всю жизнь мечтал поглядеть заморские страны.

- Вот и поглядишь… Только ведь тайно придется. Не сробеешь?

- Нет.

- Странники в Иерусалим идут.