Через несколько минут Остин погрузился в огромную ванну, над которой поднимался пар, и, блаженно вздохнув, закрыл глаза. Неожиданно перед ним возник образ Элизабет, которая сейчас, без сомнения, тоже погружалась в свою ароматную ванну, и великолепные волосы падали ей на спину каскадом сияющих локонов.

Остин представил себя вместе с ней в ее ванне: он мокрыми руками гладит ее нежные груди, касается сосков, становящихся твердыми от его прикосновений. «Остин…» — возбужденно шепчет она. Вот он, наклонившись к ней, охватывает губами ее розовый сосок и не отпускает его, пока она не начинает стонать от наслаждения.

— С вами все в порядке, ваша светлость? — раздался за дверью голос Кингсбери.

Пробужденный от своих эротических фантазий, Остин с досадой догадался, что стонал он сам. Похоже, за последнее время это вошло у него в дурную привычку.

— Да, Кингсбери, все хорошо, — отозвался он.

Вечер обещал быть очень неприятным.

Вечером за обедом Остин сидел во главе стола и незаметно наблюдал за Элизабет. Она сидела на противоположном конце стола рядом с молодым виконтом, чей взгляд в течение обеда становился все более и более восхищенным. Остин уже не знал, благодарить или ругать Каролину за ее усилия по приобщению Элизабет к моде. К пятому блюду проклятый виконт, казалось, уже не мог не таращиться на нее.

И кто бы мог его обвинить? В платье медного цвета с низким вырезом, который выставлял напоказ ее нежные груди и молочно-белую кожу, она выглядела потрясающе. Со всевозрастающим недовольством Остин заметил, что восхищенный взгляд виконта чаще и чаще останавливается на этом вырезе…

А ее волосы… Боже! Единственный гребень удерживал массу небрежно собранных на затылке волос. Легкие пряди обрамляли ее лицо и плечи, а остальные локоны блестящей волной падали на спину. Наверняка эта соблазнительная прическа была делом рук горничной Каролины. Остин не мог решить, уволить эту горничную или утроить ей жалованье.

В гостиной перед обедом он старался избегать Элизабет, но каждую минуту остро ощущал ее присутствие, что бесконечно его раздражало. Он должен прекратить это… то, что он делал с ней. Поцелуи, прикосновения — все это было явной ошибкой, исходя из его обычно безошибочного здравого смысла. Такие ошибки он не может позволить себе повторить.

Проведя почти весь вечер в размышлениях, Остин пришел к выводу, что единственное, что он должен делать — это ждать. Ждать возвращения Майлса из Лондона. Ждать сведений от своего сыщика с Боу-стрит. Ждать дальнейших указаний от шантажиста. Необходимость ожидания раздражала, но выбора не было.

После их встречи на озере стало почти невозможно верить в то, что Элизабет состоит в сговоре с шантажистом или действительно что-то знает о полученном им письме. И чем дольше он думал об этом, тем яснее ему становилось, что она просто обладает необыкновенной интуицией, в которую сама слишком сильно верит. Она верит, что ее видения абсолютно правдивы, и рассказала о них, желая ему помочь. У нее нет дурных намерений, и она не желает причинить ему зло. Она просто… заблуждается.

Заблуждается… и невыносимо соблазнительна. Она заставляет вскипать его кровь, и он, кажется, не может изгнать ее из своих мыслей. А проклятый виконт, сидящий рядом с ней, уже не таясь, смотрит на нее с вожделением!

С каждым подаваемым на стол блюдом Остин становился все мрачнее, ему было все труднее вникать в глупые разговоры сидевших рядом людей.

— Кажется, вы задумались, ваша светлость, — заметил низкий грудной женский голос.

Затянутая в перчатку рука дотронулась до его руки, и он с усилием вернулся в окружавшую его обстановку. Графиня Миллхэм, его соседка слева, одарила его жеманной улыбкой.