— Мертвое селенье, где помещается карантин, — именно смерть возродит его к жизни, как это ни покажется вам нелепым.

Очевидно, ему доставило удовольствие удивление слушателей. Он перестал вышагивать по комнате, повернулся спиной к очагу, и волосы его в яркой игре огня казались какими-то воздушными и стояли вокруг головы на манер нимба. Бизонтен припомнил те речи, что он держал еще тогда, в лесу, и подумал: «Сейчас он скажет нам ту речь, что завтра вечером намеревается повторить перед членами магистрата. И они решат то же самое, что я. Они решат: берегитесь этого человека, ведь он безумен. Но они, так же как и я сам, выслушают его и в конце концов с ним согласятся».

— Да, — продолжал Блондель, — с божьей помощью и помощью всех людей доброй воли мы превратим это лежащее в развалинах селение в приют надежды и радушия. После чумы там царило небытие, но дети, не знающие семейного очага, не имеющие отчизны, дети, вырванные из костлявых рук смерти, вдохнут в него новую жизнь.

Глаза его сияли. Он еще не видел этого селения, но для него оно уже превратилось в обиталище счастливого спасенного им народца. Он подошел к Бизонтену, с минуту постоял перед ним, покачивая головой, потом заговорил медленно и глухо:

— И для того, чтобы ожило это селенье, каждый из нас внесет в это дело свою лепту. Под твоим началом, Бизонтен, будут вестись работы. Ибо потребуются хорошие, прочные, а главное, пригодные для жилья дома, а я знаю, что те, что там есть, гибнут в забросе.

Он приблизился к Пьеру, который сидел на чурбаке и держал на коленях Жана:

— А ты, возчик, ты доставишь туда весь нужный материал. И когда там соберутся дети, будешь возить им провиант.

И он каждому разъяснил возложенную на него задачу. Ибо он предвидел, что начатое им дело будет длиться до скончания веков. Для начала один-единственный дом в этом селенье станет прибежищем, где будут жить дети, пока за ними не придут те, что решат их усыновить. А потом, когда другие мужчины и женщины присоединятся к ним, согласятся дать приют на этой земле несчастным младенцам, тогда селенье совсем оживет. А в тот день, когда одного селенья окажется недостаточно, найдутся другие, и найдутся города, которые примут и помогут сироткам. И придет наконец такое время, когда при каждом городе этого края будет селенье, превращенное в пристанище света, в приют воскрешения.

Он внезапно замолк, видимо сам пораженный тем словом, что сорвалось с его уст. Он даже вскинул руки, как бы желая объяснить, придать осязаемую форму этому свету, этому огню. Еле слышно он несколько раз повторил про себя:

— Воскрешение… Воскрешение…

Повернувшись к Ортанс, впивавшей его речи, он проговорил:

— Странно все-таки, что я раньше не подумал об этом. А ведь это единственно верное, ключевое слово. Единственное, настоятельно необходимое для того огромного дела, которое мы создадим.

Ортанс промолчала, но по лицу ее было видно, что она одобряет предложение Блонделя. Да какое там одобряет — казалось, всем пылом, всем порывом своего существа она тянется к этому человеку. Бизонтену не без труда удалось подавить в душе укол раздражения.

Несколько минут лекарь продолжал развивать свои планы, потом, снова подойдя к Бизонтену, заявил:

— Завтра утром мы вдвоем поедем туда и посмотрим, что там предстоит сделать.

— Но ведь мне завтра на стройку идти, — возразил Бизонтен.

Эти слова ни на минуту не смутили Блонделя. Он шагнул к дверям и сказал:

— Пойдем со мной. Мы сейчас же отправимся к мастеру Жоттерану.

Бизонтен глубоко вздохнул, и тем самым ему удалось удержаться от замечания: «Оставьте вы нас, ей-богу, в покое, а главное, не трогайте старика — он уже достаточно намучился нынче».