И вот пришло воскресенье, выслав из-за цепи гор прозрачную дымку зари там, где далекая синева смешивалась с бледным золотом небес и вод. Пьер до блеска начистил Бовара скребницей, натер кирпичом сбрую и до того аккуратно прибрал повозку, что она выглядела как новенькая. Так как кое-кто из будущих родителей выразил желание прийти сюда, ребятишек оставили на попечение цирюльника. Один только Жан уже на правах взрослого мужчины занял место в повозке, с которой сняли парусину. Ликованием был наполнен звонкий утренний воздух, но никто не решался ни запеть, ни засмеяться, потому что Блондель сидел, сердито наморщив лоб, и выражение его нахмуренного лица омрачало общую радость.

Когда они выехали на широкий тракт, ведущий из Клармона, и взяли на Бюсси, их то и дело обгоняли повозки, торопившиеся на ярмарку, в которых ехали целые семьи крестьян, они обменивались веселыми шутками, размахивали флажками. А в седоках повозок, что катили им навстречу, они узнавали тех, кто направлялся в Ревероль провести воскресный денек с детьми, которых они заберут вечером, уже как собственное свое сокровище. Отвечая на их поклоны, Блондель перестал хмуриться и твердил:

— Возможно, на вашем дурацком празднике и будут три короля, но нынче вечером настоящими королями станут вот эти люди. Они и их дети.

Чем ближе они подъезжали к Моржу, тем больше на дороге становилось людей, спешащих на праздник, кто в тележке, кто пешком. Иной раз их обгонял всадник или группа всадников, и из-под копыт их коней, пущенных галопом, взлетали тучи пыли. Ветер на ходу развевал разноцветные флажки, солнце блестело на стали клинков и мечей. Порой, заслышав зов трубы, Бовар боязливо прядал ушами.

— Я же вам говорил, что все, кто носят оружие, просто-напросто полоумные, — ворчал Блондель. — Все эти люди готовы столкнуть вас в ров, и женщин и детей, лишь бы первыми добраться до того места, где будут совершать свои подвиги, увы, весьма печальные подвиги.

А Бизонтен, слушая его слова, без конца повторял про себя: «Дай-то бог, чтобы он хоть до вечера продержался и не поднял шума».

Уже почти перед самым городом, на последнем спуске, где дорога змеей бежит между рощами и виноградниками, их поджидало два десятка всадников в парадном одеянии, в касках и кирасах. Когда вооруженные всадники выстроились: половина перед их повозкой, другая — позади нее, — лицо Блонделя болезненно исказилось. Затрубили трубы, извещая о его прибытии, и все встречавшиеся им на пути срывали головные уборы, кланялись, били в ладоши, размахивали флагами. Там, дальше, за коричневыми и красными городскими крышами, сверкало водное зеркало. Паруса, надутые ласковым ветерком, тянулись к пристани. И так как со всех сторон стекались в Морж повозки, пешеходы, всадники, то казалось, нынче утром город похож на сердцевину прекрасного цветка, лепестки которого находятся в непрерывном движении.

Вместо того чтобы проследовать через городские ворота, эскорт свернул на тропинку, идущую по правому берегу реки. Потому что именно здесь, на берегу озера, на огромном лугу, и должны были начаться игры. И уже сейчас луг этот как бы превратился в зеленый пруд, берега расцвели всеми красками радуги. И если само озеро, казалось, вовсе и не замечает расшалившегося ветерка, берега его были словно охвачены радостным безумьем. Безумьем звуков и красок, еще набравшим силу при их появлении на празднике. Эскорт проводил их через луг к трибунам, где уже восседали советники, казавшиеся особенно строгими в своих длинных черных одеяниях.

Старейшина дружески хлопнул Блонделя по плечу и усадил его в первый ряд между собой и мастером Жоттераном. А для остальных реверольцев оставили места на этой же трибуне, только в самом ее конце. Пьер пошел поставить на место повозку, и Бизонтену было видно с его места, как он привязал Бовара к длинной коновязи, где уже были привязаны сотни лошадей.