– Ты где с твоим будете Новый год встречать? – спросила Зинка. – Решили уже?

– Карл не хочет оставлять Ларису Павловну, – ответила Настя.

– Карл у Клары украл кораллы, – подхватила Зинка со смехом. – Ну, посидите с ней. Посмотрите вместе «Голубой огонек», у них ведь даже телик есть. Потом Ларису Павловну твою – в тряпки, пусть спит, а вы к нам приезжайте.

– Куда к вам, в общагу?

– А, я тебе не говорила? Мы у Сереги встречаем. Толян из плавания приходит, там еще какая‑то пара будет, я их не знаю, и чувак один. Я уже договорилась с парикмахершей: мать, говорю, у меня мужик с моря приходит, ты ж понимаешь. Толян еще не знает ничего; ну, я ему… полотно Верещагина «Апофеоз войны» воссоздам. Чтоб в другой раз неповадно было.

Зинкина фраза ее рассмешила, хотя что уж тут смешного.

«И вместе со сладкой свежестью весеннего ветра на Сомса нахлынули воспоминания – воспоминания о его сватовстве».

Подождет со своим сватовством. Она отложила книгу: на нее «нахлынули воспоминания» совсем о другом.

…Странное это было ощущение: вернуться из дому – домой. Казенная комната общаги больше подходила под понятие дома, чем новая родительская квартира. Настя уверенно распахнула дверь.

Зинка стояла в одной комбинашке и натягивала чулок.

– Привет! У тебя что, отгул?

– Отгу‑у‑л, – мрачно протянула Зинка. – Смотри, мать, чтоб на тебя такой отгул не свалился. В больницу еду.

– Что с тобой? Заболела?

Зинка старательно выровняла шов, задрав ногу, и только закончив, ответила:

– Хуже. Залетела я, мать.

Она засунула в сумку халат, тапочки и выдернула из стакана зубную щетку.

– Так и будешь стоять с чемоданом, как на вокзале? Лучше проводила бы меня. Толян, гад, в море; пусть только вернется. А я даже не сразу поняла, че это мне ниче не хочется, а это вот тебе на…

Зинка продолжала рассказывать уже в такси. Таксисту несколько раз пришлось останавливаться, потому что ее рвало. Почему‑то Насте было очень стыдно, и ей казалось, что пожилой шофер давно понял, куда и зачем они едут.

Регистратуру миновали быстро: Зинка чуть не опоздала.

– Вот, мать, как выглядит наш абортарий, – сквозь зубы процедила она. – Хорошо, что я жратву взяла: сейчас‑то смотреть на нее не могу, а вечером знаешь, как захочется?

– Тут разве не кормят?

– Тут поко‑о‑ормят! – весело отозвалась Зинка. – Потом долго лечиться будешь. Нет, спасибо; ешьте сами с волосами, – и она приветливо похлопала по раздутой сумке.

Договорились, что Настя приедет за ней, «как только позвоню, сама не едь».

– Трымчук Зинаида! – объявила толстая медсестра, и Зинка, махнув на прощанье рукой, скрылась за дверью.

На обратном пути хватило времени подумать обо всем сразу, хотя трудно было избавиться от вида унылых бежевых стен коридора, у которых стояли, прислонившись, ожидавшие своей очереди женщины – все в домашних халатах и тапках. Одни оживленно переговаривались, другие переминались с ноги на ногу и смотреть друг на друга избегали. Не было ни одного стула, ни даже скамейки. Интересно, все ли принесли, как Зинка, пятерку на наркоз – вдруг не нашлось пятерки, а ведь если наркоз, то… это больно? И почему в больнице наркоз не дают?

Через два дня Зинка все растолковала: наркоз просто так, «за бесплатно», не дают, хоть разбейся; откуда я знаю, почему? Небось врачам тоже жить надо, вот почему. А у кого пятерки нет, те покряхтят да поохают, не треснут. Лишь бы потом все чисто было, секешь?

Говорить Зинке было нелегко: она ела бутерброд с толстым куском ветчины и черпала ложкой баклажанную икру из пол‑литровой банки, периодически откладывая ложку на перевернутую латунную крышку, чтобы поправить сползающую ветчину.