– Зачем ты так говоришь, князь? – низким глухим голосом проговорил варяг, хмуро глядя на Эгиля. Он стоял прямо перед креслом князя на возвышении и смотрел с вызовом. – Отец не стал повторно обсуждать с тобой договор о нас со Светорадой, ибо считал дело решенным. Ведь вы были друзьями, и Кари Неспокойный полагал, что слова друга ему достаточно. А то, был ли заключен договор за чаркой меда или в какое другое время, его не волновало.

– Нет, Гуннар. Просто мы с Кари уже не были простыми хирдманнами, ищущими удачу и славу. Я стал князем Смоленским, а Кари… Не зря его называли Неспокойным. Он не раз поговаривал, что уедет в другие края. Тебя же он оставил мне на воспитание, причем решение это было принято при свидетелях и клятвенно заверено. А теперь подумай: неужели Кари, так подробно обсудив со мной твое воспитание, не упомянул бы и о том договоре на пиру? Ведь, решая судьбу детей, отцы обговаривают и приданое девушки, и мунд от жениха, так же при свидетелях клянутся, что отныне помолвка уподобляется законному браку.

– Ты горазд вести такие речи, Эгиль, – вскинул голову Гуннар, и его светлые глаза нехорошо сверкнули, а руки сильнее сжали пояс. – Я вырос при тебе и не раз был свидетелем того, как ты умеешь доказывать людям то, что тебе выгодно. Одно скажу: хотя я и помнил, что Светорада была обещана мне при свидетелях, но ни разу не требовал исполнения обещания, потому что понимал: ты князь, а я служу тебе. Однако теперь кое-что изменилось. Прибывшие за мной люди желают, чтобы я стал их хевдингом и правил краем. Так неужели Светораде будет мало чести стать хозяйкой в Раудхольме и управлять людьми? Ведь вы с Кари были равны по рождению, и ты не сможешь сказать, что отдал Светораду за неровню.

Светорада заметила, как при этих словах встрепенулся ее брат Асмунд, быстро взглянул на отца. Однако князь Эгиль оставался спокоен. Светорада видела его профиль с небольшим ястребиным носом, волну ниспадавших из-под золотого обруча волос.

– Скажу тебе, Гуннар, что и я порой вспоминал о том уговоре – негромко начал он. – Я видел, как ты относишься к Лисгладе, замечал, что и она привязалась к тебе. Иногда я и впрямь думал… Ты ведь неглуп и тоже понимаешь, что мой старший сын Ингельд не создан быть правителем, и я не решусь оставить ему Смоленск. И хотя боги дали мне еще Асмунда, – князь положил руку на плечо младшего сына, – но они же и решили лишить его сил. И я думал: неплохо, если бы Асмунд стал князем в Смоленске, а ты был тут воеводой и вы правили бы вместе, как у хазар правят каган и бек-шад.

А сестра увечного Асмунда стала бы твоей женой, породнив вас с князем. Но это было до того как… – Он неожиданно умолк, а стоявший у ковра чернобородый как будто вздохнул с облегчением. – Теперь все изменилось, – решительно закончил Эгиль Золото.

Гуннар глухо произнес:

– Так это отказ?

Эгиль слегка кивнул.

– Участь Светорады решена. Но я рад, если ты станешь хозяином Раудхольма. Ты заслуживаешь хорошей доли.

Гуннар стал медленно отступать. Дышал он так тяжело, что Светораде даже стало жаль его. И все же она испытала невольное облегчение.

Гуннар уже поворачивался от помоста, когда на него почти налетел Овадия. Царевич бросился к князю, и глаза его весело горели.

– Я рад, конунг, что ты принял достойное решение. Княжна, твоя дочь, слишком высоко стоит, чтобы стать простой хозяйкой усадьбы на Севере. Она должна быть госпожой над множеством людей, возвыситься над ними, как светлая луна над землей. И…

– Погоди, царевич, – поднял руку князь.