– Выглядишь ужасно, однако благоухаешь, – заметила Одетта. – Как ты любишь душиться, особенно когда у тебя мигрень! Не правда ли, Бернар, от неё хорошо пахнет?

– Потрясающе, – с наигранной весёлостью отозвался Бернар. – От неё пахнет… подождите-ка… ну да, миндальными пирожными… М-м, я их просто обожаю…

Он сделал вид, будто хочет укусить обнажённую руку Розы; та надулась, всем своим видом показывая, что не расположена к шуткам, и уселась поближе к Сирилу.

«Или все мы – непревзойдённые актёры, – думал Бернар, – или же эти Бесье так и вынюхивают, есть ли что-нибудь между мной и Розой. Хотя малютка оказалась хитрее, чем я думал. Явилась в полной готовности, на светлом платье – тёмный балахон, юбки уже заранее измяты: смотрите все, нам скрывать нечего. Вот уж поистине, самая глупенькая женщина бывает гениальна, когда хочет ввести в заблуждение.

– Что ж! Ляжем сегодня все пораньше, – сказала Одетта, задумчиво помолчав; тон её выражал покорность судьбе.

Они поужинали – странный ужин за столиком, накрытым в патио под голой электрической лампочкой, которую тотчас облепили ночные бабочки, спешившие положить конец своему недолгому веку. Роза делала вид, что ей ничего не хочется, потом вдруг с жадностью набросилась на еду. Бесье потребовал шампанского, уговорил сотрапезников выпить. Обе женщины сперва поломались, но вдруг Одетта щелчком подтолкнула свой пустой стакан по скатерти в сторону Бернара, словно передвигая шашку на доске, и принялась пить большими глотками, шумно переводя дух в коротких промежутках между возлияниями. «А-ах!» – с наслаждением выдыхала она, широко раскрывая рот, будто утоляла жажду прямо из-под крана, и Бернар, ослепленный помимо воли, не мог оторвать глаз от её сверкающих зубов между алых губ, влажного нёба и розового языка. «А ведь у Розы тоже красивый рот, здоровые зубы, соблазнительные губки. Но пасть Одетты говорит мужчине что-то совсем другое…» Одетта вдруг залилась беспричинным смехом и уже утратила выступающие слёзы. Она ухватилась за голую руку Розы; Бернар отчётливо увидел сплюснутые подушечки пальцев, покрытые густо-багровым лаком ногти, глубоко впившиеся в кожу. Роза не вскрикнула, но, казалось, оцепенела от страха и высвободила руку из сжавших её пальцев медленно и осторожно, словно из колючего куста. Бернар снова и снова наполнял стаканы, залпом осушил свой. «Если я перестану пить, если разгляжу как следует этих людей, я пошлю всё к чертям и сбегу…»

И, однако, он разглядывал их, а особенно – Розу. Её растрепавшиеся волосы стояли нимбом вокруг головы, щёки и уши были пунцовыми, обведённые кругами глаза блестели, но в них нечего было прочесть, зато трепещущий рот придавал лицу величественное и чуть порочное выражение, какое бывает после долгого объятия. К тому времени, когда шампанское и разговоры иссякли, она выглядела такой измученной, что Бернар начал опасаться, как бы она не раздумала пойти с ним…

Но она вдруг поднялась и, держась очень прямо, объявила, что идёт спать.

– Я хочу лечь не меньше вашего, – сказал Бесье, – но позвольте мне произнести ещё один тост: за ту, что слышит и видит нас…

Он поднял свой стакан и закатил к небу свои водянисто-голубые, помутневшие от выпитого вина глаза. Боннемен, проследив за его взглядом, ошарашенно уставился на розовую луну – вернее, половинку луны, которая вплывала в квадратик неба над патио.

«Вот тебе и раз! Как же я забыл о луне? А, была не была! Чёрт с ней! Луна во второй четверти, да ещё окутанная лёгким туманом, не может светить слишком ярко… Нет уж, дудки, луне нам не помешать…»

– Ну ладно, – мрачно произнесла Одетта, – я тоже иду спать.