Зигмусь узнал Болека, когда тот чуть не наступил на него, и жутко обрадовался. До меня донеслось:

— Приветствую-приветствую! Как я рад, как рад! Такая приятная встреча! Мы не успели всего обсудить, вот удобный случай. Да-да, понимаю, вы очень торопитесь, но хоть чуточку отдохните. Присядьте вот здесь, вот здесь!

Болек до такой степени обалдел, что послушно сел на мою подушку, по которой Зигмусь гостеприимно похлопывал.

Что было делать в такой ситуации? Отвернувшись, пройти мимо, надеясь, что Зигмусь меня не заметит? А потом что? Бегать по курорту в одном купальнике, босиком, прижимая к животу мокрый матрас? Моя сумка с одеждой, ключами от машины и от квартиры стояла между ними, и утащить её незаметно мне не удастся. Вот если бы Зигмусь был склеротиком и своим громким голосом представил мне Болека, забыв, что это я их познакомила, и все вокруг поняли, что мы с Болеком незнакомы... Нет, на это надеяться нельзя, мечты, мечты...

В этот момент Зигмусь узрел меня и окончательно расцвел.

— Вот и ты, вот и ты! Я увидел тебя в море, сижу, жду-жду! Где это видано, бросать вещи на произвол судьбы? Пришлось сесть и стеречь! А мы тут встретились, видишь, пан Мачек...

Оба с Болеком мы одновременно поправили Зигмуся:

Я:

— Яцек!

Болек:

— Болеслав!

Я сделала это совершенно сознательно, Болек, напротив, чисто рефлекторно. Зигмусь понял его по-своему.

— Пан говорит о покойном отце? Понимаю-понимаю, светлой памяти пан Болеслав, пусть земля ему будет пухом. Но надо же хоть на минуту оторваться от грустных мыслей, вот и почитайте мой труд, очень-очень полезно, а сразу после похорон пана Болеслава и приступим. Дело выгодное, чрезвычайно-чрезвычайно...

Среди многочисленных достоинств Зигмуся была и привычка совершенно не слушать, что ему говорит собеседник. Как токующий тетерев, он слышал только себя. Я безжалостно оборвала это словоизвержение.

— Оставь Яцека в покое, он торопится. И я тороплюсь. Брошу матрас, когда высохнет, принесешь мне. И подушку тоже.

Выгребла из-под ног Зигмуся сандалии, накинула халатик на мокрый купальник, схватила сумку и со всех ног бросилась наутек, не дожидаясь реакции ни одного из них.

* * *

— Почему бы мне и не воспользоваться помощью общественности, проще пани? — вежливо удивился сержант Гжеляк. — Правда, общественность не очень-то торопится предлагать свою помощь, но уж если предлагает, я никогда не откажусь.

Очень понравились мне такие слова представителя местной полиции. Сержанта Гжеляка отдал мне на съедение комендант Крыницкой комендатуры полиции, когда я обратилась к нему по дружбе за советом. По дружбе, говорю, имею право считать, что мы подружились ещё прошлой зимой, а самой мне ни за что не справиться со всеми сложностями частного расследования, это я уже поняла.

Проклятая вазочка с цветочками, которую я свистнула из столовой пансионата, успела перевернуться в моей пляжной сумке, немного воды вылилось. Это обстоятельство и огорчило, и обрадовало меня. Огорчило — понятно почему, все вещи в сумке намокли. А обрадовало, поскольку, судя по запаху, вода не менялась как минимум дня три, и отпечатки пальцев подозреваемого имели право сохраниться. Хотя.., та же вода могла их смыть. Я не стала вазочку вытирать, подождала, пока сама не высохла, после чего произвела манипуляцию с черным арабским порошком, потратила почти весь порошок, прорву клейкой ленты, три почтовые открытки и уйму времени и убедилась, что никаких отпечатков не получилось.