— Док вообще-то совсем другое говорил!

Селд в отделе не так давно, Селд ни разу не видел шефа в истинной ярости и не знает, когда надо остановиться, замолчать в тряпочку и начать улыбаться. И отступать, кивая и улыбаясь, все так же кивая и улыбаясь — пока еще есть куда отступать. Тут главное — не доводить до последней черты, дать и шефу возможность отступить, как следует нагнав страху. Когда шеф ласков — это сложнее, да, но все-таки можно, если не провоцировать, не загонять в угол, не возражать…

— Док говорил, что недели через три Сволочь восстановится практически в полном объеме, плюс-минус три процента, а через месяц…

Ох, Селди…

— Да-а-а? — Шеф натянул это короткое слово на бесконечность, словно сову на глобус. Обернулся к Селду, медленно так, задумчиво даже. И Селд, неустрашимый Селд, девизом которого в любой самой безвыходной ситуации было «да херня это все, прорвемся, и не из такой херни прорывались!», втянул голову в плечи и замолчал. Жалко только, что поздно.

Шеф оскалился, тон его стал совсем бархатным:

— Значит, это очень удачно, что дексисты за ним приедут завтра, а не через месяц. И примут акт о списании устаревшей некондиции, даже не пикнув. Правда же очень удачно? Или вы так не считаете?

Последние слова он уже не мурлыкал — шипел. Обвел взглядом всех трех сотрудников (привычно проигнорировав замершего в своей нише по стойке смирно Сволочь) и снова уперся им в Ларта. Селд открыл было рот — и закрыл, громко лязгнув зубами. Шеф, конечно же, слышал, даже фыркнул чуть слышно носом и заговорил еще тише и ласковее, заставляя подчиненных прислушиваться, невольно и напряженно:

— Думаете, я не знаю, что за гадючник вы тут у меня развели под самым носом? Устроились, понимаешь, как свиньи в берлоге! Думали — не узнаю? Про ваши милые посиделки, круговую подругу и ресторанные драки? Про то, что вы эту тварь с собой даже на ваши сраные шашлыки таскали! И без намордника! Думаете, я не знаю, кого вы обрядили Санта-Клаусом на рождественской ярмарке? И усадили детишек слушать! Надеялись меня подсидеть, да? Надеялись, что если вдруг что — то вы чистенькие, а полковник за все в ответе? Думали, если нашли где-то крутого хакера, то теперь в дамке? Думали, полковник у вас слепой и глухой на оба глаза, да? И мозгов у него кот накакал? Как у тех макак, что все дырки на роже прикрыли и уверены, что их теперь никто никуда не трахнет? Не-е-ет, милые мои, полковник все видит, все слышит, все знает! И бдит. И никто из вас его не трахнет и не подсидит, даже и не надейтесь. Я вам этого не позволю, ясно?

Шеф так и не начал орать, даже сейчас, и это было скверно. Очень скверно. Тихая ярость менее эффектна, но более эффективна. И предусмотрительна.

— Так вот, милые мои заговорщики, — завтра все это кончится. У вашей «семерки» хозяином буду прописан я — и только я. А вы — всего лишь лица с ограниченным правом управления. Очень ограниченным, смею вас всех уверить! И докладывать ваша «семерка» будет мне. Лично. Обо всем. А вашу хакнутую рухлядь завтра же отправят в мусоросжигатель. Я прослежу.

Уже завтра? Шеф действительно в ярости. И напуган. Что он такого узнал, кроме той драки, рождественской подмены и шашлыков? Неважно. Отбросить. Завтра. Это хуже, веер возможностей сужается резко. Но не фатально. С десяток вариантов еще вполне. Ну, ладно, не десяток. Но шесть средне приемлемых. И два — неплохих.