— Как ты сам сказал, Дач, есть некий кредит доверия. И нет, по-хорошему Цепная недостойна доброго слова. Те немногие условно благородные поступки, что она совершала, не перевешивают её преступления. Но перед смертью она мне о своей жизни рассказала. Ты знаешь о её ранних годах?

Дач отрицательно покачал головой:

— Ничего. И не знаю никого, кто знал бы. Видимо, кроме тебя.

Развожу руками.

— Никакой конкретики, я её не допрашивал. Скорее это была исповедь перед смертью. Ей не повезло в жизни, Дач. Сильно не повезло. Откровенно говоря, она за несколько лет испытала на себе почти всё, на что способен извращённый человеческий разум. Это её не оправдывает, но Йонетт достойна сожаления. А ещё больше достойна сочувствия. Она не хотела, чтобы её душу искалечили. Не хотела становиться тем, чем стала.

Я поднял бокал.

— В королевстве ходила присказка. О мёртвом хорошо, либо ничего кроме правды. О друге хорошо, либо ничего.

На некоторое время разговор утих. Обдумывал мои слова Дач, делал в голове какие-то оценки, может быть, размышлял, не стоит ли попробовать расспросить меня о жизни широко известной наёмницы и убийцы. Не знаю, я не пытался проникнуть в его мысли. Я прокручивал воспоминания Йонетт, пытаясь понять, был ли у неё выбор. Был ли шанс стать другой. И да, был. До того, как на глазах девочки убили всю её семью. До всего того, что породило Цепную. После — нет. После был только искалеченный человек, неспособный на нормальные отношения, связи, чувства. Слишком болезненным было мировосприятие Йонетт, я это хорошо чувствовал по себе, вспоминая её глазами дни, проведённые вместе. Я видел, насколько сильно она подавляет свои желания и инстинкты. Я был в её глазах врагом, противником, источником опасности. Каждое моё слово ей виделось обманом, уловкой, хитростью. Не убила Йонетт меня только по одной причине. Не могла. Была слишком слабой, слишком хорошо понимала, что без меня не протянет и суток.

Этот внешне вполне адекватный человек внутри жил в вечном надрыве. Не было у неё выбора, вариантов, путей. Уже та маска, что видел я, была огромным достижением и следствием несгибаемой воли.

— Да будет так. Мир праху её. Да смилуется над её душой Великий Дух, — решил Дач принять мою сторону. — А что касается твоего отца. Ты упоминал, что виделся с ним, но не рассказал о вашем разговоре.

Я поморщился.

— Да, не упоминал. И это был не столько разговор, сколько семейная сцена. Не знаю, на что я рассчитывал, Дач, но… Нас слишком многое разделило. Настолько, что я уже не чувствую себя аристократом королевства, — грустно улыбаюсь. — Возможно, самое время начать новую жизнь?

Весь этот разговор тоже был проверкой. Воспоминания Йонетт подсказывали, что и зачем спрашивает Дач. Такую проверку в своё время проходил Моритас, тоже в личном разговоре рассказывал, какие планы имеет и какие у него взгляды на мир. Мировоззрение — вещь сложная и объёмная, выстраданная жизненным опытом. Соврать сложно, нужно продумывать целые логические цепочки, легко запутаться. Цель же проверки проста: убедиться, что вербуемый готов принять новое качество, новое положение в жизни. Вот и Дач сейчас хотел убедиться, что я готов начать эту самую новую жизнь, готов принять идеалы и цели рода Гаорта, готов служить Ларрианской Империей, не по принуждению, а искренне, идейно. Не как фанатик, а как искренний сторонник, связывающий свою жизнь и будущее империи.

И лёгкая улыбка на лице имперца подтверждала мои предположения. Однако, что это меняло? Я действительно мог послужить империи, ведь обещали мне за службу весьма немало. Это не Эввераны, умирающий маленький род. Мне предлагали вступить в род, являющийся одной из опор трона, так какой смысл отказываться? У меня нет ничего, ради чего стоило бы отказываться. Старые клятвы и старые связи…

Королевство исчезло.