В этот раз таверна нам попалась поприличнее. Пока я проверял, чем кормят лошадей, Жак объяснялся с хозяином. В конюшне, утеплённой, что, впрочем, можно было сказать про любые постройки северян, работал неприветливый парень лет пятнадцати. Заметив, что я наблюдаю за его работой, он спросил:

— Чего надо?

— Больше уважения клиенту, — ответил я, слегка коверкая произношение. — Жду, пока будешь кормить. В других местах подсовывали гнилую солому, проверяю.

Парень хмыкнул:

— Дам солому — будут жрать солому, никуда не денутся.

Настроение у меня было далёкое от благодушного. Напряжение из-за движения по враждебной земле, неприветливые люди, общая паршивость всего положения, в котором я находился, поутихшая, но не исчезнувшая тоска по Раде. Всё это подталкивало меня на эскалацию конфликта. Я понимал это, но не хотел ничего менять.

— Дашь солому — заставлю тебя её жевать. А будешь грубить — отрежу язык.

Парень, кажется, только и ждал такой возможности. Похоже, не я один не прочь устроить драку и скинуть негатив. Широко улыбнувшись, он встал посреди конюшни, уперев руки в боки.

— Слыхал, Пахом? Этот чужак… — дальше он выдал предложение на диалекте, так что смысл я уловил весьма отдалённо.

С другой стороны, какая разница, что именно он там сказал? Что он позовёт на разборку своего дружка, было очевидно из первых двух слов. И дружок пришёл, откуда-то из темноты вылез здоровенный детина с лицом, не обременённым интеллектом. Одежда на нём напоминала сшитые между собой мешки… Прочему напоминала, ими и являлась, слишком крупным он был, чтобы носить человеческие вещи.

— У-у? У? — протянул Пахом.

Пацан указал на меня и снова что-то сказал на незнакомом диалекте. Я окинул взглядом Пахома, пацана, оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что нам никто не помешает. Размял плечи и двинулся навстречу здоровяку, не отвлекаясь на слова и прочую ерунду.

Через десяток минут я зашёл в таверну, потирая пальцами разбитую губу. Все травмы, что смогли мне нанести эти двое. Пахом, ожидаемо, был слишком медленным и неповоротливым, и попасть в меня мог разве что случайно. Пацан вообще ничего из себя не представлял, пусть и был крепок для своего возраста, всё же работает на конюшне.

Хозяин ставил на наш стол большое блюдо с жареной уткой, когда увидел меня. Увидел и нахмурился, что-то спросив у Жака. Имперец, вероятно, и так понял, что произошло, и спрашивать у меня ничего не стал, ответив хозяину угрожающим тоном. Тот кивнул, бросил на меня тяжёлый взгляд, и удалился. Рухнул на неудобный стул. Зак заметил разбитую губу, но проигнорировал. Если попрошу помощи, скажет, что ради маскировки свои способности применять не будет. Ну и чёрт бы с ним. Следующей травму заметила Илара.

— Опять хотели лошадей травануть? — тихо спросила она.

Не скажу, что я ждал особой заботы о моём здоровье, но всё равно обидно. Киваю и переключаюсь на еду.

— Ещё два дня, и мы попадём в более цивилизованные места. Там будет получше, — сообщает Жак.

Вяло отмечаю, что имперец, вероятно, уже приезжал сюда. Он неплохо ориентируется на местности, да и с населением общается привычно. Однако спрашивать об этом желания нет. Соврёт, либо вообще не ответит.

Илара что-то спрашивает у него, Жак улыбается, отвечает. Пока мы едим, эта парочка продолжает общаться, причём достаточно тепло.