И Саэтта разразился полубезумным смехом.

— О, добрейшая и милосерднейшая госпожа Фауста! Вы увидите, синьора, заслуживала ли она благодарность моего сердца… Знаете, что произошло дальше?

Леонора сделала неопределенный жест, но он уже продолжал:

— Не старайтесь, вам все равно не догадаться. Случилось вот что: на эшафот поднялся человек, с головы до ног одетый в черное, и стал зычным голосом зачитывать какую-то тарабарщину, из которой я почти ничего не понял; речь там шла об отвратительном коварном предательстве, однажды уже великодушно прощенном. но совершенном вновь при самых отягчающих обстоятельствах. Говорилось еще, что необходимо преподать урок всем остальным слугам, а потому преступная голова должна была пасть в присутствии всего двора… И вдруг нам показалось, что небо над нами разверзлось: мы услышали имя Паолины! Приговор был вынесен нашему ребенку! И этот эшафот был возведен для нее! И это ее терпеливо поджидал палач! А топор его должен был обрушиться на ее белоснежную шейку! Безжалостная судьба привела нас сюда именно в этот момент… чтобы мы, о ужас! стали свидетелями казни нашей дочери… Паолина, плоть нашей плоти, наша кровь, наше сердце, наша жизнь — именно она была объявлена преступницей в этом омерзительном приговоре!

— Ужасно! — прошептала потрясенная Леонора.

— Вы можете представить, какой крик вырвался из моей груди. Я бросился вперед… но меня тут же схватили, связали, хотя я отбивался с яростью отчаяния… Тогда я рухнул на колени, плача, умоляя, угрожая… Несчастная мать также бросилась на землю: она рвала на себе волосы, царапала грудь ногтями, кричала… и словами своими могла бы разжалобить даже камни, потому что вокруг нас раздался хор голосов, моливших о пощаде вместе с нами… Властительница оставалась непреклонной. Тогда я, поскольку этот вампир жаждал крови, попросил казнить меня вместо нашей девочки. Мне было отказано.

— Пусть им отдадут тело, чтобы они могли похоронить его по-христиански. Это все, что я могу для них сделать!

Вот что сказала нам великодушная, щедрая, благородная, добрая принцесса Фауста.

Саэтта умолк, сотрясаясь от глухих рыданий, на губах его выступила пена, он хрипел, задыхаясь, и Леонора услышала, как с губ несчастного сорвались два имени:

— Маргарита! Паолина!

Но постепенно браво начал приходить в себя. Он поднял голову, и на лице его появилось привычное жестокое выражение. Правда, он был все еще очень бледен, и глаза сверкали зловещим огнем.

— Как вышел я оттуда, унося тело дочери и потерявшую сознание жену, не знаю… Зато знаю, что неделю спустя Маргарита, метавшаяся в бреду с того ужасного дня, как увидела топор палача, опустившийся на шею Паолины. уснула вечным сном рядом со своим ребенком… Отныне у меня никого не осталось в этом мире.

— Как ты сумел выстоять?

— Синьора, я не мог позволить себе умереть. У меня было кое-что получше смерти.

— Понимаю, — прошептала Леонора, — месть!

Саэтта, лишь кивнув головой вместо ответа, вернулся к своему рассказу.

— Я оставил академию. Я растерял всех учеников. Это было разорение. Впрочем, меня это не беспокоило… Я выслеживал Фаусту! В течение трех лет я следил за ней неустанно. Я растратил все свои сбережения и вернулся к ремеслу браво, чтобы выжить. Теперь мне было все равно. Однажды — это произошло в 1590 году в Риме — я узнал, что Фауста, приговоренная к смерти судом Сикста V, должна взойти на эшафот. Не этого я ожидал и не на это надеялся долгие три года. Но в конце концов я примирился с обстоятельствами. Мне нет нужды говорить вам, что я пробрался в первый ряд к эшафоту, возведенному на площади дель Пополо. Вы понимаете, я хотел это видеть… Фауста так и не появилась… Ее помиловали! Освободили! На меня обрушилось такое отчаяние, что я чудом остался жив… Но меня ожидал блистательный реванш: всего лишь через несколько дней я едва не отдал Богу душу от радости… Мне стало известно, что Фауста родила сына… и этого сына повезла в Париж одна из ее камеристок — Мирти… Я перестал выслеживать Фаусту: она меня больше не интересовала… И ринулся в погоню за Мирти и малышом.