Это было фантастично, неслыханно, невероятно! Отказ от сокровища сам по себе оставил его безразличным. Ничто не помешало бы ему пытаться завладеть чужим достоянием. Но сколько трудностей предстояло преодолеть, сколько препятствий устранить! Благодаря же этому добровольному дару все трудности и препятствия исчезали как по волшебству. И какое преимущество перед конкурентами, которые вот-вот заявят о себе! Теперь он сможет сказать им: то, что я хочу взять, принадлежит мне, ибо было передано в мою полную собственность.

А что касается Жеана Храброго, то разве не советовала Леонора вернуть этому юному наглецу свободу — на короткое время, разумеется? И неважно, кто откроет двери. Временное освобождение и договор, заключенный с этим странным субъектом, не могли поколебать решимость Кончини отомстить Жеану. Что же до незнакомца, то если флорентиец и предпочел пока забыть многочисленные оскорбления и дерзости, это вовсе не означало, что за них нельзя будет рассчитаться позднее. Но сейчас ради интересов дела следовало сделать вид, будто он вполне примирился со странными манерами этого необыкновенного человека.

Итак, на вопрос Пардальяна Кончини ответил с энтузиазмом:

— Да, corpo di Bacco! Тысячу раз — да! И я желаю сам выпустить узника из тюрьмы.

— Нет, — живо отозвался Пардальян. — Вы же все уже обговорили с мадам Кончини. Итак, оставьте пресловутый ключ у входа, отошлите своих людей, уйдите сами и позвольте меня до завтрашнего дня побыть в вашем доме хозяином.

Поскольку Кончини не сумел скрыть удивления, шевалье добавил с безразличным видом:

— Я предлагаю это, чтобы не показалось, будто вы подчинились мне под угрозой насилия.

С непритворной радостью Кончини вскричал:

— А! Черт побери! Сударь, да вы чрезвычайно любезны! Конечно же, вы правы, для меня было бы мучительно тяжело самому выпустить моего пленника. Но раз вам угодно действовать так, как решили мы с моей супругой, то до завтра я оставляю свой дом на вас… Я даже могу его вам подарить, если вы хотите, и это будет дар от всего сердца.

Пардальян, видя его искренность, с улыбкой произнес:

— Мы с вами пришли к согласию, и теперь я хочу дать вам добрый совет: не предпринимайте ничего против Жеана Храброго и мадемуазель Бертиль де Сожи. Я слежу за судьбой этих молодых людей», следовательно, на своем пути вы всегда встретите меня, господин Кончини. Ваша супруга, которая, кажется, хорошо меня знает, может подтвердить, что — уж не знаю, по какому несчастному стечению обстоятельств — всем, кто меня задевал, приходилось довольно плохо.

Скорее всего, Пардальян не думал, что его слова могут что-либо изменить в решениях Кончини. Он предупреждал итальянца единственно в силу своей поразительной честности. Ему было отлично известно, что флорентиец, привыкший лавировать и отступать перед непосредственной угрозой, тем не менее достаточно мстителен и упорен, чтобы пренебречь опасностью отдаленной, ибо он всегда верил в свои силы и находчивость. Поэтому, вполне естественно, что слова Пардальяна не испугали его, а лишь заставили насторожиться. От тона, которым они были произнесены, у флорентийца неприятно похолодело в затылке, но это продолжалось только мгновение. Кроме того, слова Пардальяна обратили мысли Кончини к тому, что он на время пожелал вычеркнуть из памяти. Он вспомнил о жгучих унижениях, перенесенных из-за этого человека и забытых лишь на те несколько минут, когда радость и изумление, вызванные его отказом от заветного сокровища, вытеснили все другие чувства.

Бессознательная ненависть, которую он с первой минуты почувствовал к Пардальяну, вдруг яростно вспыхнула в его душе… Он бросил на своего противника убийственный взгляд, который любого другого заставил бы побледнеть: шевалье же, перехватив его, лишь пренебрежительно пожал плечами. А Кончини тем временем лихорадочно размышлял: «А! Ты оскорбил меня, ударил, унизил, и ты мне еще угрожаешь!.