Сюлли нахмурился и протянул руку к молотку, чтобы позвать слуг и прогнать наглеца прочь.

Но этот замечательный человек, который оказывал незаменимые услуги своему королю, имел слабость — как, впрочем, и все люди, великие и не очень. Сюлли был жаден, и жадность эта порою доходила до алчности.

Он подумал, что, прогнав сейчас Саэтту, он рискует потерять десять миллионов. Сумма заслуживала быть принятой во внимание, хотя человек и показался ему ничтожным.

Не двинувшись с места, министр произнес с выражением властного недовольства:

— Я бы советовал вам взвешивать слова. Мне представляется, что вы все же потребуете свою часть. Так что в конечном счете плачу я, а не вы.

Сюлли думал, что укротил странного посетителя. Но Саэтта сознавал важность своего сообщения и силу, которую оно ему давало. Может быть, он испытывал глухую злобу против всех великих мира сего и хотел унизить одного из них, подавлявшего его своим пренебрежением. Как бы то ни было, он не уступил и флегматично возразил:

— Ваши предположения неверны, сударь. Я ничего не требую, ничего не прошу. Напротив, я собираюсь не только дать вам миллионы, но еще и кое от чего предостеречь… Так что все же плачу я, господин министр.

Сюлли был удивлен. Этому человеку явно недоставало воспитания, но тем не менее он выказывал редкостное бескорыстие. В добавок чтобы говорить таким тоном, нужно быть настоящим храбрецом. Стоит ли из-за каких-то мелочей отказываться от огромной суммы? Конечно, нет. Сначала следует все выяснить, и лишь потом наказывать человека — если, разумеется, слова его, не подтвердятся. Итак, Сюлли решил изобразить любезность.

— Если это так, то говорите, я вас слушаю.

— Милостивый государь, — сказал Саэтта без всяких околичностей, — вы, конечно же, слышали о сокровищах принцессы Фаустн?

Сюлли, сохраняя внешнее безразличие, насторожился и стал очень внимательным. Но, желая выиграть время, он ответил:

— Да, слышал. Однако я знаю, что никому не известно, где спрятан этот клад. Если он вообще существует.

— Он существует, монсеньор, — решительно произнес Саэтта. — Он существует, и я знаю, где он спрятан. Именно это я и намерен вам сообщить.

Огонек зажегся в глазах министра. Но он все еще сомневался.

— Откуда вы это знаете?

— Неважно, монсеньор. Я знаю, и это главное.

Пошарив за колетом, он вытянул оттуда сложенный вчетверо листок и подал его министру со словами:

— В этом документе, монсеньор, содержатся полные и точные сведения о месте, где спрятаны миллионы. Вам остается только откопать клад.

Бумага, которую Саэтта протягивал министру, была та самая, что он нашел в подземной темнице на улице Ра. Упав, Жеан выронил шкатулку и она раскрылась. Бумаги рассыпались. Юноша подбирал их на ощупь и одного листа не заметил. Равным образом не заметили его Пардальян и Гренгай, которые, войдя в камеру, не сочли нужным там задерживаться.

Сюлли, взяв документ, взглянул на него и не сумел скрыть своего разочарования. Саэтта заметил это выражение и недовольный жест вельможи.

— Если хотите, монсеньор, — сказал он, — я переведу вам эту бумагу, она написана по-итальянски. Я родом из Италии, о чем вы можете судить по моему имени. Ручаюсь вам, что перевод будет точным… потом вы сможете проверить.

Не говоря ни слова, Сюлли протянул ему бумагу. Саэтта вслух перевел ее; прочитанное им было точным повторением того, что отец Жозеф перевел с латыни, а Пардальян — с испанского.

Закончив чтение, Саэтта вернул бумагу Сюлли. Министр же задумчиво произнес:

— Точнее и быть не может.

Как мы уже говорили, Сюлли был очень заинтересован в этом деле.