Он не договорил. Стальная рука Пардальяна схватила Саэтту за горло; страшный голос потряс флорентийца — он задрожал с головы до пят:

— Что ты сделал, мерзавец? Отвечай! Где, ты сказал, мой сын?

Саэтта сделал последнее усилие и усмехнулся:

— Сын ваш погребен под руинами Монмартрского эшафота!

Пардальян вдруг одной рукой поднял его в воздух и раскрутил. Саэтта понял — последний час его пробил.

«Оно и лучше — сразу со всем покончить! Что толку жить дальше?» — подумал он и закрыл глаза.

Еще более неожиданно Пардальян с силой поставил его на землю.

— Убирайся! — прокричал шевалье, не помня себя от ярости. — Ты не стоишь даже того, чтобы тебя прикончить! Убирайся!

Пламя блистало в глазах Пардальяна; он был величав и грозен. Саэтта увидал в его фигуре воплощенное небесное правосудие. И флорентиец, который не устрашился, попав в руки грозного своего противника, и который только что желал умереть — вдруг задрожал от суеверного страха. С диким воплем ужаса он согнулся в три погибели и спотыкаясь, постанывая, бормоча про себя обрывки молитв, бросился бежать прочь.

Пардальян и взглядом его не проводил. Он повернулся и быстро зашагал в сторону эшафота.

«Но может быть, старый мерзавец соврал? — думал шевалье. — Или вот еще что…»

Глава 49

ЛЕОНОРА ГАЛИГАИ УЗНАЕТ О СОБЫТИЯХ НА МОНМАРТРСКОМ ХОЛМЕ

Из сорока головорезов, что привел за собой Кончини на Монмартр, не осталось ни одного. Десятка полтора погибло; пять-шесть человек, чудом уцелевших после взрыва, в ужасе разбежались и запрятались где-то так, что нипочем не найти. Все остальные были ранены — кто легче, кто тяжелее — и обречены на более или менее продолжительный отдых.

При флорентийце теперь находились только трое дворян — все они отделались легкой контузией. Жеан Храбрый остался погребен под развалинами — сомневаться в этом не приходилось. Тем не менее Кончини лишь к вечеру решился покинуть площадь. Он пошел по дороге направо — в то самое время, когда Пардальян поднимался слева.

Мрачный, озабоченный, Кончини медленно шагал впереди своих спутников. У придорожного креста им встретился человек с перевязанной головой — тот самый, кого мы видели за изгородью напротив дома Перетты-милашки, когда Пардальян и Бертиль входили туда.

— А, Сен-Жюльен! — окликнул его кто-то из спутников Кончини. — Опоздал, опоздал!

Сен-Жюльен (это был он) вскричал с какой-то непонятной тревогой:

— Что, не поймали разбойника?

— Он погиб! — ответил Кончини не столько радостно, сколько раздраженно.

— Как! — разъярился Сен-Жюльен. — Вас было сорок человек, даже больше — и вы не смогли взять его живым?

— Хорошо тебе говорить, — огрызнулся Лонваль. — Сорок! Да, было сорок — а сколько теперь? Посчитай-ка!

— Мы и сами-то не знаем, как живы остались, — подхватил Роктай. — Не правда ли, монсеньор?

Кончини кивнул.

— Вот как? — воскликнул пораженный Сен-Жюльен. — Так это дьявол, а не человек!

Кончини и три телохранителя разразились в ответ проклятиями и ругательствами.

— А я-то хотел своими руками растерзать его! — с невыразимым отчаянием в голосе продолжал Сен-Жюльен.

— Да, бедный мой Сен-Жюльен, — ответил Кончини с какой-то нежностью в голосе, — ты и впрямь его ненавидел…

— Еще бы, ваше сиятельство! Я был хорош собой — так говорили, — а ваш бандит сделал меня уродом на всю жизнь! Кто бы от такого не взбесился, скажите на милость?!

— Ну, — заметил Эйно, — нас он хоть и не изуродовал, но отделал лучше некуда, и мы его ненавидим не меньше твоего!

— А почему ты здесь? — спросил Кончини.