Человек оказался живой и даже не очень покалеченный. На спине и животе у него виднелись длинные алые полосы, оставленные акульими зубами, когда вместе с водой ему удалось проскользнуть внутрь рыбы. Но, кроме них, особых повреждений на спасенном не имелось. Он был гол, на мизинце правой руки красовался увесистый золотой перстень, а во внутренностях рыбы торчал кинжал, тонкая работа которого привлекла внимание капитана. Хозяин приказал достать оружие себе и спрятал его за шелковый алый кушак. Потом наклонился над спасенным и стянул с его пальца кольцо.

Лежавший на палубе человек не возражал. Было заметно, что он не понимает происходящего и с удивлением таращит на столпившихся матросов красные от воды глаза.

— Ты кто? — Капитан упер руки в бока.

Спасенный помотал головой, но не издал ни звука.

— Твое имя? — терпеливо повторил хозяин корабля.

— Ак… Ах… — Это было все. Ни пошевелить губами, ни толком выговорить слово человек не мог. Но что еще хуже — он не мог вспомнить этого слова. В голове у него стояла абсолютная темень.

Он с трудом понимал речь собравшихся. Те говорили не на атле, а на каком-то общеморском жаргоне с сильной примесью лемурийского. Да и сами происходили явно с восточного материка. Маленькие, смуглые, желтолицые, они походили на понятливых шустрых обезьян. На них были нацеплены какие-то побрякушки из цветных раковин, а головы повязаны красными тряпками с узлами на лбах. Возможно, они являлись рыбаками, возможно, пиратами или торговцами. Но скорее всего — и то, и другое, и третье.

— Ну парень, ты любимец богов! — сказал капитан, выпрямляясь. — Ты не погиб в кишках у этой тухлой рыбы, я тебя спас. Теперь твоя жизнь принадлежит мне. Как только оклемаешься, сядешь на весла.

Обрисовав, таким образом, спасенному его будущее, капитан зашагал на корму, а новый гребец остался лежать на палубных досках в полном замешательстве. Его глаза цеплялись за кинжал на поясе нового хозяина и за перстень у него на руке. В этих вещах, казалось, заключен ответ на вопросы: кто он? и как очутился в море?

На следующий день спасенного уже заставили грести. Здесь никого не кормили даром. Лодка лемурийцев двигалась на север мимо каскада островов. На одном из них рыбаки выпотрошили акулу, сняли с нее шкуру, а мясо загрузили в глубокие глиняные горшки и пересыпали крупной солью. Они рассчитывали продать и то и другое в городке Тартесс к северо-востоку от Атлан.

Скалы в прибрежных водах обещали богатый улов мидий; их ела вся команда, поджаривая на железных противнях и посыпая рубленой зеленью. Нового гребца едва не затошнило от такой пищи. Но чего не отведаешь с голодухи, и вскоре он привык.

Его называли здесь «Весло», как и всех гребцов. Он и раньше слышал, что у простонародья далеко не каждый имеет имя. Землекоп может быть Лопатой, а дровосек Топором. Раб же и вовсе терял право именоваться по-особому, отличаться от других бедолаг, занятых той же работой.

«Весло так Весло, — думал гребец. — Неважно. Важно сейчас окрепнуть и удрать отсюда». Он не говорил: «Вспомнить, кто я». По каким-то причинам вспоминать не хотелось. «Наверное, там было что-то плохое. Может, я разбойник? Или пират? В Атлан полно пиратов». С каторжниками у него были связаны смутные ощущения. Чуть более близкие, чем со всеми остальными. И гребец решил, что удрал из тюрьмы на острове Ферос вплавь, а дорогой попал в зубы громадной акуле. Чем не история?

Во всяком случае, она кое-что объясняла. А остальное было несущественно.

Спасенный выбрал себе имя — Серебряный Лист. С чего бы вдруг? Он и сам не знал, но звучало красиво.