— Что случилось, Лиадан? Что может быть настолько плохо, что ты боишься поведать об этом другу? — с этими словами он взял меня за обе руки так, что я не могла отстраниться. — Расскажи мне, милая.

Бригид, помоги мне! Меня с головы до ног била дрожь.

— Эамон, мы знаем друг друга с детства. Я уважаю тебя, я должна сказать тебе правду, насколько смогу. Помнится ты… ты попросил меня стать твоей женой, и я сказала, что отвечу следующим летом, в Белтайн. Но так случилось, что я должна дать тебе ответ прямо сейчас.

Возникла пауза.

— Похоже, я напрасно слишком давил на тебя с этим, — осторожно произнес он. — Если тебе так будет легче, я буду ждать, сколько ты захочешь. Обдумывай свой ответ столько времени, сколько тебе нужно.

Я сглотнула.

— В том-то все и дело. У меня нет больше времени. И я не могу выйти за тебя замуж — ни сейчас, ни потом. Я ношу ребенка от другого мужчины.

Воцарилось долгое молчание. Я с несчастным видом глядела в землю, а он сидел совершенно неподвижно, все еще не отпуская моих рук. Наконец, он заговорил. Чужим голосом, но спокойно и безо всякого выражения:

— Не думаю, что я расслышал верно. Что ты сказала?

— Ты меня слышал, Эамон. Не заставляй меня повторять.

Снова молчание. Он выпустил мои руки. А я не могла глядеть ему в глаза.

— Кто это сделал?

— Я не могу тебе ответить, Эамон. Я не скажу.

Он с силой схватил меня за плечи.

— Кто это сделал? Кто отобрал то, что по праву принадлежит мне?!

— Ты делаешь мне больно. Я сказала тебе то, что должна, теперь ты свободен от данного мне слова. Больше я ничего не скажу.

— Не скажешь? Что значит, «не скажешь»?! О чем они все думают — твой братец, твой дядя, твой отец? Они должны по всем дорогам искать негодяя, который совершил над тобой такое, и заставить его заплатить за это… за эту мерзость.

— Эамон…

— В ту самую секунду, как я тебя увидел, когда мы с Шоном тебя нашли, я испугался, что с тобой сотворили именно это. Но ты не хотела со мной говорить, и ты казалась спокойной, даже чересчур спокойной… и никто больше об этом не заговаривал, вот я и решил… но я сам отомщу за это варварское преступление, раз уж они не чешутся! Я заставлю его заплатить! Этот ре… ребенок должен был быть моим!

— Они не знают, — у меня дрожал голос. — Шон, Лайам, отец — они все еще ничего не знают. Ты второй человек, который об этом слышит, после мамы.

— Но почему? — Теперь он встал и ходил из стороны в сторону, то сжимая, то разжимая кулаки, будто ему не терпелось кого-нибудь побить. — Зачем молчать? Зачем отнимать у родственников удовлетворение от справедливой мести?

Я сделала глубокий вдох.

— Потому, — произнесла я очень отчетливо, чтобы он точно понял, что именно я сказала, — что я участвовала в этом добровольно. Этот ребенок зачат в любви. Я знаю, это ранит тебя больше, чем мысль о насилии. Но это правда. — Я все еще не могла заставить себя взглянуть ему в глаза.

Он все ходил туда-сюда, туда-сюда. Ладно, по крайней мере, я наконец сказала ему правду, и сильное чувство собственности не оставит ему иного выбора, кроме как от меня отказаться. Он найдет какое-нибудь извинение и отправится в Тару лелеять свою оскорбленную гордость и искать другую жену.

— Я тебе не верю. — Он внезапно остановился прямо напротив меня, наклонился, взял меня за руки и заставил подняться. На этот раз мне пришлось посмотреть на него, и я по глазам поняла, что он говорит правду. — Я слишком хорошо тебя знаю. Ты на такое не способна.