День тихо клонился к закату, и мне казалось, что прохладный сухой воздух в древнем убежище под холмом полон еле слышного шепота и шерохов, будто некие потусторонние силы манили кузнеца за собой.

— Скажи мне прямо, — попросил он. — Это конец, да?

Я сидела рядом с ним на земле и держала его за руку.

— Богиня призывает тебя. Похоже, пришел твой срок двигаться дальше. Ты храбро встречаешь его.

— Ты была молодцом. Ты славная девочка. Ты сделала все, что могла.

— Я пыталась. Мне не удалось, прости.

— Не надо! Не плачь обо мне, детка… — У него сбилось дыхание. — Вытри слезы. У тебя вся жизнь впереди. Не трать на меня свою печаль.

От этих слов я еще сильнее расплакалась, и не только потому, что у меня на глазах умирал хороший человек. Я плакала по маме, ведь она уже встала на ту же дорогу, я плакала по Ниав, которой запретили следовать велению сердца, и по этому миру, в котором все устроено так, что мужчины вынуждены тратить свои лучшие годы, скрываясь, убегая и убивая. Я плакала потому, что не знала, как все это исправить. Эван молчал довольно долго. Потом заговоил о своей женщине, о Бидди. У нее было двое мальчишек. Оба — славные парнишки. Папаша их был порядочный мерзавец, он лупил ее в хвост и в гриву. Сложная жизнь была у Бидди. В общем… тот парень умер. Лучше не рассказывать, как именно. И теперь она — его женщина, и ждет, когда он все это бросит и вернется к ней. Они бы тогда переехали куда-нибудь — он, Бидди и мальчики — построили бы небольшую кузню при деревне, может, где-то в другой стране. Для мастерового человека всегда найдется работенка, а Бидди бы во всем ему помогала. Он бы научил мальчишек ремеслу, обеспечил бы им будущее. Раз или два он начинал говорить так, будто держал за руку не меня, а свою Бидди, и я кивала и улыбалась ему.

Позже, у меня появилась возможность задать ему тот самый вопрос:

— Эван, я должна серьезно поговорить с тобой, пока ты меня еще понимаешь.

— Что, детка?

— У тебя осталось немного времени. Мы оба это знаем. Тебе больно, а будет еще хуже. Я… я собиралась предложить тебе очень сильное снотворное, чтобы ты проспал до самой смерти. Но ты не сможешь удержать его в себе, ты не в том состоянии. Если ты хочешь… если ты хочешь поскорее с этим покончить, я могу попросить Брана… могу попросить твоего командира… ну… — я поняла, что совершенно не способна произнести это вслух.

—… знаю, чего хочу. Позови Командира, я скажу вам обоим… чтобы не повторяться.

Мне пришлось хорошенько вытереть лицо, чтобы не так видны были слезы, выйти на улицу и позвать Брана. Он оказался недалеко — стоял, опершись спиной о скалу, и смотрел прямо перед собой, явно глубоко о чем-то задумавшись. Рот у него был сурово сжат.

— Ты… ты не мог бы пройти со мной внутрь?

Он вздрогнул, будто я его ударила, и молча последовал за мной.

— Я хочу кое о чем попросить. Сядь, Командир. Мне трудно говорить. Приходится шептать.

— Я здесь. Мы оба слушаем.

— Знаешь, о чем она меня спросила? — он издал еле слышное подобие смешка.

— И пердставить себе не могу.

— Она спросила, не хочу ли я, чтобы ты меня прикончил. Поскольку сама она не в состоянии это сделать. Представляешь? Вот это девушка!

— Я…

Они оба смотрели на меня с одинаковым выражением.