— Вот, — сказал он и протянул мне серебряную фляжку.

— Наверное, не стоит. — Но я взяла флягу, думая при этом о сложном узоре на его руке — похоже он уходит глубоко под закатанный по локоть рукав простой серой рубахи. — Я должна проснуться, если он позовет.

— Тебе нужно иногда спать.

— Тебе тоже.

— Обо мне не беспокойся. Выпей хотя бы глоток. Он поможет тебе заснуть.

Я поднесла флягу к губам и глотнула. Это было что-то жгучее как огонь. Я задохнулась и почувствовала, как по телу прокатилась жаркая волна.

— Теперь ты, — сказала я, отдавая флягу.

Он хлебнул, закупорил флягу и встал.

— Позови меня, когда он проснется, — впервые за все это время в его тоне сквозило участие. — Знаешь, ты не должна делать все одна.

Бригид, помоги мне! Меня вдруг затопила глубокая печаль. Я могла выносить его наглость, грубость, безразличие. Молчаливая ловкость была очень кстати. Споры с ним доставляли мне огромное удовольствие. Но неожиданные добрые слова едва не заставили меня разрыдаться. Наверное, я и вправду очень устала. И тут же провалилась в сон с мыслью о Семиводье: темные, тенистые деревья, где дробится солнечный свет, и чистые воды озера. Маленькая, прекрасная и такая далекая картина!

Глава 11

Дни потекли по накатанной колее. Мы привыкли друг к другу. Пока я спала, Бран сторожил и ухаживал за кузнецом. Пока спал Бран, что бывало, впрочем, довольно редко, он запрещал мне выходить, и я его слушалась. Дни шли за днями, и мы наблюдали, как лихорадка сушит Эвана, как жизнь потихоньку уходит из его глаз. Брану ничего не стоило бы напомнить мне, что это я настояла на том, чтобы сохранить этому человеку жизнь, чем обрекла его на долгое и мучительное умирание. Мне ничего не стоило обвинить Брана в том, что он слишком рано заставил кузнеца перенести тяжелое путешествие. Но мы ни о чем таком не говорили. Мы вообще не очень много разговаривали. В этом не было необходимости. Он знал, когда нужен мне, и всегда приходил на помощь. Я стала понимать, когда ему хочется побыть одному, и тогда тихо уходила внутрь холма или к озеру. Сидела на камнях и пыталась ни о чем не думать. Там повсюду стояли обтесанные камни — древние, огромные глыбы, поросшие узором лишайника и задрапированные мягким папоротником. Я совершенно не сомневалась, что они до сих пор хранили сокрытые здесь древние истины, и каждый раз, проходя, уважительно кланялась им.

Наши беседы изменились, будто у нас больше не было нужды в словесных поединках. Эван держался, и во мне зародилась крохотная надежда, что не все еще потеряно. Однажды ночью нам выдалась недолгая передышка, возможность посидеть вдвоем на улице под бледной луной и звездным небом, поужинать запеченным на углях кроликом с диким чесноком и послушать тишину, нарушаемую лишь тихим стрекотом ночных насекомых да порой одиноким уханьем совы. Мы молчали, но без отчуждения. Я вдруг поняла, что доверяю этому человеку. Скажи мне кто об этом раньше — ни за что бы не поверила.

— Скажи честно, — произнес он, когда мы доели, — у него есть шансы?

— До утра он доживет. А дальше я стараюсь не загадывать.

— Ты быстро учишься.

— Некоторым вещам. Здесь — совсем другой мир. Старые правила, похоже, не работают.

— Скажи мне… ты, кажется, много знаешь о всяких там травах и настойках. Что ты использовала, чтобы усыпить его, когда мы резали ему руку? Что-то очень сильное. У тебя осталось хоть немного?

В темноте я не могла разобрать выражения его лица, но глаза смотрели внимательно и пристально.

— Чуть-чуть. Альбатрос его знает. Он один только раз понюхал и назвал почти все ингридиенты. Я тогда удивилась.