— Не говори ерунды! — Я не собиралась показывать, что решила, будто меня оставили одну. И не хотела демонстрировать ни грана страха. — Я никого из вас не предпочитаю. Почему ты не со своими людьми? Они нуждаются в твоих приказах: ты их командир, чуть ли не бог. Не понимаю, как это ты послал их на задание, а сам остался. Сторожить меня здесь мог кто угодно.

Он прищурил глаза. Утреннее солнце делало рисунки у него на лице до странности объемными.

— Ни одному из них я не доверил бы этой работы, — ответил Бран. — Я видел, как они на тебя смотрят.

— Я тебе не верю. — Ерунда какая!

— Кроме того, — задумчиво добавил он, устраивая лук в расщелине, — это хорошая тренировка. Они должны привыкать справляться с неожиданностями, мгновенно подчиняться командам и не задавать вопросов. Им надо учиться быть всегда наготове. Среди них есть лидеры. Они смогут принять этот вызов.

— Как… как долго их не будет?

— Достаточно долго.

Я не могла придумать, что еще сказать, поэтому пошла к источнику, умылась и набрала воды для Эвана. Между камнями лежало небольшое озерцо, и, опуская ведро, я почти увидела в нем мою сестру, голую по пояс, в объятиях любовника, со сверкающими на солнце рыжими волосами. Бедная красавица Ниав. Все эти дни мысли о ней почти не всплывали в моей голове. Я поежилась. Я не могла себе представить, как можно жить вдали от Семиводья, от всего того, что я так люблю. Может быть, если кто-то тебе очень дорог, то к такой жизни можно привыкнуть и не чувствовать, что душа у тебя разрывается надвое. Но леса крепко держат всех, кто в них родился, мы не можем просто уехать и не мечтать вернуться. В глубине души я боялась за сестру. А Киаран… кто знает, что за путь он выбрал.

День разгорался. Эвану было больно, он потел и бредил, его рвало. Бран появлялся и исчезал, почти не разговаривал, помогал мне поднимать и переворачивать кузнеца, грел воду и вообще делал все, что я просила. Однажды, когда Эван на некоторое время затих, он позвал меня на улицу, заставил сесть и вручил мне миску с похлебкой, кусок сухого хлеба и кружку эля.

— Не надо так удивляться, — сказал он, устраиваясь на земле напротив меня и в свою очередь приступая к еде. — Тебе надо есть. А кормить тебя больше некому.

Я промолчала.

— Или, может, ты считаешь, что справилась бы и одна? Так и есть, да? Юная целительница, чудотворица. Ты ведь не думала, что мы оставим тебя здесь одну, правда?

Я не смотрела на него, сосредоточившись на похлебке, которая оказалась неимоверно вкусной. Наверное, лук был ему нужен для охоты.

— Именно так ты и подумала! — недоверчиво произнес он. — Что мы все уехали и оставили тебя одну с умирающим. Ты считаешь нас настоящими дикарями.

— А разве не этого тебе хочется? — спросила я, на этот раз прямо глядя ему в глаза, где на секунду, прежде чем он отвел взгляд, промелькнуло какое-то странное выражение. Крашеный, существо, внушающее ужас и отвращение? Мужчина, который может и станет делать почти все, если вы достаточно ему заплатите? Человек без совести? С чего подобному человеку переживать из-за того, что он оставил женщину одну посреди леса, тем более что он так ненавидит всех женщин в принципе?

Он открыл рот, потом, видимо, решил, что разумнее промолчать, и закрыл его снова.

— Почему ты так ненавидишь нас? Какая женщина разочаровала тебя настолько, что ты распространил это разочарование на весь женский пол до конца своих дней? В тебе столько горечи! Она съедает тебя изнутри, словно язва. Не будь дураком, не позволяй ей разрушить тебя. Это будет ужасная потеря. Что случилось, кто так обидел тебя?

— Не твое дело.