— Мои евреи будут скупать брюлики за полцены ещё в Европе, а в Америке уже реализовывать по полной стоимости, — подмигнул Алексей. — Покупателями же станут жёны парагвайских бизнесменов.

— Для этого их мужья должны сказочно разбогатеть, — усмехнулся министр.

— Вот со следующего вечера и начнём повышать состояние местных капиталистов, — не унимался молодой оптимист. — Приглашайте всех дельцов вместе с супругами, устроим в фойе парламентского дворца выставку–распродажу ювелирных изделий русских мастеров.

Гутиэрос удивлённо поднял брови, испытующе глянул на шутника, но, чуть поразмыслив, с тяжёлым вздохом согласился:

— Печатайте пригласительные билеты — распространим, — помахал в воздухе веером денежных купюр компаньон в полицейском мундире. — Гарантию безопасности и охрану моё ведомство обеспечит, даже если вам не удастся сходу усмирить уголовный интернационал.

— За всю Южную Америку пока не скажу, а в Парагвае порядок наведу уже с завтрашнего дня, — совершенно серьёзно пообещал лихой атаман, и в чёрных зрачках сверкнули, то ли блики света от оконного стекла, то ли вспыхнули искры костра полыхающего в тёмной глубине дьявольской души.

Лукас Гутиэрос спорить с гостем не стал, уж слишком странная и страшная личность, непредсказуемая. Министр вызвал полицмейстера Асунсьона и распорядился доставить пригласительные билеты по адресам из уголовной картотеки. На денежных купюрах написали клички главарей бандитских шаек. Список приглашённых дополнили держателями публичных домов, питейных бандитских притонов и торговых лавок, балующихся скупкой краденного — всех персон набрали ровно две сотни.

Вечерний молебен в главном храме Асунсьона выдался необычайно многолюдным, католиков–завсегдатаев сильно потеснили новые прихожане, которые очень редко наведывались каяться в грехах. Потому ли, что грехов у них было слишком уж много за душой, или, может, считали себя вправе нарушать законы божьи, но до сей поры жулики и воры в очередь за покаянием к пастырю не выстраивались.

Священник, с опаской кося глаз на хмурые бандитские рожи новообращённых верующих, торопливо отбубнил дежурные молитвы и отошёл от алтаря, уступив место брату во Христе, хоть и другой конфессии. Дело русский пастырь задумал благое, да и деньжат на поддержание католической веры обещал подбросить немало.

Батюшка Алексей долго стоял молча, обжигая взглядом притихшую, напряжённую толпу грешников. Только дождавшись, когда простые верующие спешно покинут место собрания актива грешников, казацкий пастырь начал вразумлять оставшихся прихожан. И миндальничать с преступниками русский батюшка не собирался.

— Слушайте приговор, граждане воры, разбойники, убийцы, сутенёры, скупщики краденного и прочие уголовные элементы: отныне всякая противоправная деятельность в Асунсьоне сурово карается казацкой общиной. Суда и тюрьмы для ослушников больше не будет — только исправительные работы на народной стройке, а при сопротивлении — смерть.

— Сука, — это незаконно! — из общего невнятного ропота толпы донеслась лишь одна членораздельная реплика.

— Охальник, ты смеешь сквернословить в святом доме! — суровый русский батюшка точно указал пальцем на озвучившего крамольные слова субъекта с задней скамейки. — Встань, выйди в проход и покайся!

Неведомая сила ухватила интеллигентного вида жулика за галстук и вздёрнула за шею, словно на висельной петле. Натужно хрипя и суча ножками по полу, висельник вцепился ручонками в поднятый дыбом галстук. Казалось, будто рука невидимого великана насильно вытащила шаркающего по полу подошвами грешника и поволокла вдоль скамейки с притихшими прихожанами. Жертва грубо топталась по начищенным носкам туфель уголовной братвы, но никто не посмел возмутиться, лишь морщились и щёлкали отпавшими от изумления челюстями.