— У него? Ранение ноги. — Капитан хотел еще что-то сказать. Скорее всего прочитать вслух слова, где говорилось об ампутации ноги, но он был уже опытным в подобных ситуациях человеком, очевидно, не раз приходилось отвечать на такие вопросы. Поэтому только сказал:

— Вы проходите, пожалуйста, во вторую хирургию, там врачи все скажут.

— А где находится вторая хирургия?

— Вас солдат проводит.

Капитан взял ее сумки и первым вышел из комнаты.

Во дворе солдату, мимо которого недавно проходила Чайкина, он приказал:

— Возьмите сумки и проводите гражданку во вторую хирургию.

Солдат взял сумки и пошел впереди. Чайкина шла следом.

Они шли по широкой аллее, а вокруг было море зелени. Огромные деревья образовали плотную тень. Между деревьями аккуратные кусты, клумбы с цветами и травяной газон. Во многих местах установлены скамейки. Прогуливались и сидели раненые. Они оживленно разговаривали между собой, смеялись.

«Господи, — думала Чайкина, — какие все молоденькие, совсем дети! Как они радуются жизни!»

Она пристально глядела на парней с ранением ног, сидевших на скамейках, и молила бога: «Только бы у него были ноги целы, только бы…»

Вдруг она заметила сына. Он подходил к длинной скамейке и не видел ее. Павел был на костылях, и там, где должна была быть правая нога, с ужасающей пустотой болталась колошина синих госпитальных брюк.

Сопровождающий Чайкину солдат прошел мимо Павла, а Нина Тимофеевна, чувствуя, что силы покидают ее, остановилась. Она не могла промолвить ни слова, только беззвучно открывала рот.

А Павел, стоя к ней боком, смотрел на дерево, где возились птицы.

Нина Тимофеевна сделала несколько осторожных шагов и чуть слышно сказала:

— Сыночек! Пашенька!

Павел резко обернулся на голос. На его лице появились и улыбка и растерянность, а мать уже тянулась к нему.

— Сыночек, родненький!

Павел выронил костыли, остался стоять на одной ноге и протягивал к ней руки.

— Мама! Мамочка!

Она судорожно обхватила его за шею, прижала к себе его голову и, заливаясь слезами, целовала его лицо, а он, обнимая и одновременно опираясь на нее, тоже не удержался от слез.

— Мамочка, родная, вот мы и встретились! Ты прости меня, мамочка! Прости!

Вокруг них начали собираться раненые. В глазах каждого можно было прочесть и зависть и тревогу за предстоящую встречу со своими родителями.

Солдат поставил сумки на скамейку, Поднял костыли и смущенно подал их Павлу.

— Возьми, тебе же неудобно стоять.

Павел взял костыли и направился к скамейке. Мать с немой болью в глазах смотрела на Павла.

— Что же ты, сынок, решил прятаться от меня? Ты же знаешь, что беду легче переносить вместе.

— Я просто не хотел тебя расстраивать преждевременно, думал, расскажу, когда приеду в Минск. — И вдруг спохватился: — Мам, а как ты узнала, что я ранен? Кто тебе сказал?

— Никто мне ничего не говорил, Пашенька, — грустно улыбнулась мать. — Сердце мне подсказало о твоей беде, когда письма с запахом лекарств начали приходить.

— Как с запахами лекарств?

— А очень просто. — И Нина Тимофеевна рассказала сыну, как она разыскала его.

К ним подошла молоденькая медсестра и строго сказала:

— Чайкин, ты где пропадаешь? Тебе же надо быть на перевязке.

Павел взглянул на часы.

— Ой, Дина, прости. Я заговорился, мама приехала.

Медсестра стрельнула черными глазами в сторону Нины Тимофеевны и, поздоровавшись, сказала:

— Вам лучше пройти в отделение, потому что после перевязки ему надо будет лежать.