— Сомневаюсь. Я не стану задавать вопросы лично. Ну что — сам спустишься в известную тебе комнату или начнешь артачиться? Если будешь сопротивляться, только ухудшишь свое положение — во всех смыслах. Думаю, ты сам все понимаешь. Я просто желаю удостовериться, что ты ничего не забыл.

— Я пойду сам.

— Вот и хорошо. — Жиро поднялся, а следом, подавшись вперед, поднялся и Джастин, пошатываясь на подкашивающихся ногах. Тело арестованного почти онемело от холода, а мысли еще недавно теснившиеся в беспорядке, слились в неразрывное кольцо, из которого не было спасения.

Жиро отворил дверь; юноша вышел и, обогнав Ная и замерших в ожидании охранников, пошел к известной с детства комнате — похожей на остальные больничные палаты в крыле, куда являлись для перепрограммирования ази. Здесь были зеленые стены и стояла обычная кушетка. В углу виднелась подставка для камеры.

— Рубашка, — напомнил Жиро.

Джастин понял, чего от него хотели. Стащив рубашку, он положил ее на стол. Опустившись на кушетку, принял из рук ази первый ремень, помог прикрепить сенсоры, ибо при программировании всегда выполнял для себя всю работу, хотя сейчас все его движения записывались на пленку. И тотчас обмяк, позволив допрашивавшим действовать самим. Юношу осторожно опустили на кушетку, и он ощутил, как к его телу приклеиваются все новые присоски с датчиками. Потом Джастин закрыл глаза. Ему хотелось попросить Жиро удалить ази, ведь в предстоящем рассказе нельзя было не упомянуть Ари и ази, ставшим невольными свидетелями допроса, предстояло в этом случае частичное промывание мозгов.

Жиро принялся задавать вопросы — вежливо, но профессионально. Поначалу Джастин их даже запоминал, но потом запомненное ускользнуло от него. Уоррик-младший мог попасть в руки любого техника, однако в его положении Жиро был лучшим из возможных вариантов, так как действовал осторожно и не давил на психику. Словом, со знанием дела. И если Жиро действительно желал удостовериться в том, что услышал правду, то хотя бы пытался восстановить истинную картину событий.

Так говорил сам Жиро. А наркоз доказал: пояснения Джастина — чистая правда.

Жиро вряд ли шокировало известие о поведении Ари, ибо он прожил долгую жизнь и повидал немало. По сравнению с Ари Жиро был, конечно, молод, но опытен — ему оставалось лишь понять, что подобное случилось не впервые. И что она просто пыталась обрести средство давления на Джордана Уоррика. Разве можно было сомневаться в этом? Джордан наверняка все знал.

Нет, подумал вдруг юноша, на мгновение увидев белый потолок и яркий свет: так высоко он поднялся из глубин подсознания. И вспомнил, как Грант касался его плеча.

«Ты действительно постарался, чтобы отец ничего не узнал. Конечно. Как по-твоему, что он сделал бы, если бы узнал?

Обратился бы в Комитет.

Ах…

Но он не узнал.

Теперь можешь выспаться. Проснешься полным сил. Можешь отпустить — не упадешь!»

Но что-то еще было не так. Джастин попытался понять, в чем дело, но догадка всякий раз ускользала…

— Думаю, вряд ли стоит сомневаться, — сказал Жиро, глядя на сидевшего у его стола Джордана. В свои сорок шесть лет Уоррик умудрился сохранить атлетическую фигуру и потому шутить с ним было опасно. Впрочем, взяли его аккуратно — без единого синяка. Его даже не связали, а опутали веревками, да и проведение допроса с применением психотропных средств исключалось: как-никак, Джордан был Особым, то есть считался национальным достоянием. Даже Комитет по Внутренним Делам не мог позволить себе тронуть Уоррика-старшего.

Особому инкриминировали убийство другого Особого — беспрецедентный случай. Ибо Джордан Уоррик мог перебить хоть дюжину младенцев на центральной площади Новгорода, среди бела дня и при всем честном народе, а власти не имели бы права не то что притянуть его к ответу, как поступали в таких случаях с преступниками, но даже устроить ему допрос.