Изменить размер шрифта - +
Круг замкнулся.

Джастину стало страшно. Если Грант умрет, ничего более страшного случиться уже не может.

«Кошмар, что только лезет в голову?! — ужаснулся юноша. — Когда я успел научиться так думать? Откуда во мне такая расчетливость? Может, это тоже остатки обучающей ленты Ари? Что же она сделала со мной?»

Джастину показалось, будто он разрывается на части — истерика поднималась в нем девятым валом; но Гранту все это было уже ни к чему. Рука Джастина тряслась, когда он взял вялую руку больного. И даже тогда он вспомнил квартиру Ари, вспомнил роковую комнату. Юноша принялся бормотать что-то непонятное, лишь бы отвлечься, лишь бы только не пускать в сознание недавнюю мысль — будто она была чужая. Уоррик-младший уже понял, что не сможет просто касаться людей, не сознавая при этом эротической подоплеки действия. Он не мог просто так коснуться друга, обнять отца. Днем и ночью он вспоминал предательское наваждение, понимая, что стало опасно любить кого бы то ни было, ибо на ум шло только постыдно-гадостное — мысли, способные привести окружающих в неподдельный ужас.

 

И потом, Ари оказалась права: стоит полюбить кого-нибудь, как Они доберутся до тебя — доберутся, как добрались до Джордана. Грант был всего лишь средством добраться до него, Джастина. Разумеется. Потому-то ему и позволили забрать Гранта.

Сейчас Джастин как бы не принадлежал себе. Наступит день, когда Грант положит его на лопатки перед врагами. Может, и вовсе погубит. Или сделает нечто худшее — поступит с ним так, как он сам поступил с отцом.

Но пока он, опять же, не один. До рокового мига, который наступит через несколько лет, он спокойно может жить бок о бок с Грантом. Лишь через несколько лет Грант догадается, что в его брате завелась червоточинка. А может, после того, как Грант все узнает, станет лучше. Грант, как и любой ази, в состоянии простить что угодно.

— Грант, это я. Пришел к тебе. Я рядом.

Возможно, Грант все еще переживал ту ночь. Возможно, при пробуждении он вернулся к тому переживанию.

Между тем веки больного опять задрожали.

— Грант, ну же, довольно! Ты одурачил их. Пожми мне руку — теперь можешь не осторожничать.

Пальцы чуточку согнулись. Но едва заметно. И дыхание участилось. Джастин слегка встряхнул брата, вытянул руку и осторожно похлопал его по щеке пальцем.

— Эй, ты что-нибудь чувствуешь? Ну же, я начинаю терять терпение! Это я. Черт, нам нужно поговорить! Да открой ты глаза…

Наконец губы больного дрогнули. И снова обмякли. Дыхание стало более тяжелым. Грант несколько раз пытался открыть глаза.

— Слушаешь?

Больной кивнул.

— Отлично, — пробормотал Джастин, дрожа и пытаясь унять дрожь. — У нас проблема. Но я добился разрешения забрать тебя отсюда. Если только ты придешь в себя…

— Уже утро?

Бросив короткое «да», Уоррик-младший перевел дух, а затем вдруг подумал, что намеренно вводить в заблуждение — вещь опасная. И что Грант осторожничал. При малейшей лжи брат может уйти в себя.

— Нет, уже нет, — вскользь сообщил Джастин. — Был всполох — плохой. Позже объясню. Можешь шевельнуть рукой?

Грант слабо дернул рукой. А потом даже ухитрился приподнять ее. И пояснил:

— Я слаб, очень слаб.

— Ничего. Мы сейчас перенесем тебя в автобус. Если докажешь, что способен сидеть, уже сегодня сможешь спать в собственной кровати.

Грудь больного вздымалась и опускалась неровными толчками. Рука вяло поднялась, проплыла по воздуху, но на полпути опала плетью. Глотнув воздуха, Грант дернулся всем телом, приподнимая плечи, из-за чего подушка попыталась выскользнуть из-под них, но упасть не успела — голова больного с размаху обрушилась на нее.

Быстрый переход