— Успокойтесь, mesdames, тритон не змея, не ужалит вас… — надрывался черненький Алеко.

— Was ist denn das?! O, mein Gott! — в тоске и ужасе простонала Августа Христиановна, в позе беспомощного отчаяния застывая на пороге при виде такого Содома.

Этого только и надо было Золотой рыбке. Необходимо было во что бы то ни стало помешать преследованию и обратить на что-нибудь другое внимание Скифки. И ради этого девушка, не задумываясь, пожертвовала своим сокровищем.

— Лида! Тольская! Что ты наделала!

— Спасайте скорее хотя бы рыбок, mesdames, несите стакан с водой! — командовала с высоты кресла, на ручку которого она забралась, опасаясь тритонов, Маша Лихачева.

— Но кто же, наконец, мне ответит, что это за ребенок спал здесь? — теряя последнее терпение, взывала Августа Христиановна. — Мари Веселовская, не пожелаешь ли ты мне объяснить все это. Как самую благонадежную и корректную воспитанницу спрашиваю я тебя… Слышишь? — и грозное лицо обратилось к тихой Земфире.

Мари, обычно бледная, теперь с двумя яркими пятнами пылающего румянца на щеках, выступила вперед.

— Не смей говорить ни слова! — вдруг вынырнув из толпы подруг, с угрозой бросил ей черненький Алеко.

— Что такое? Бунт? Заговор? Единица за поведение! Чернова, да как ты смеешь! — вся дрожа от гнева, накинулась на нее Августа Христиановна.

Мари с негодованием взглянула на подругу.

— Что ты! Что ты! Как ты могла подумать, что я могу обмолвиться хотя бы единым словом, — гордо отвечала она.

— Ага! И ты заодно с ними! Лучшая ученица и тоже бунтовать! — зловеще продолжала немка.

— Дорогая моя, успокойтесь, дорогая моя… — в полном забвении Зина Алферова кинулась в объятия Скифки.

— Прочь! Какая я тебе «дорогая»? Ты забылась! Молчать!

— Не кричите на нас. Мы не маленькие, мы седьмушки, — раздался за спиной фрейлейн Брунс спокойный голос.

Августа Христиановна быстро поворачивается назад. Перед ней Ника Баян, улыбающаяся, уравновешенная, как будто ничего не случилось. Немка до того растерялась, что осталась стоять с минуту с широко раскрытым ртом и вытаращенными от глубокого изумления глазами. Ведь не прошло пяти минут, как эта самая Баян уносила отсюда белобрысую девчонку, а сейчас она, как ни в чем не бывало, снова здесь. Положительно дьявольское наваждение какое-то, да и только. Прошло добрые две минуты, по крайней мере, пока Брунс обрела снова утерянную было способность говорить. Едва не задохнувшись, она выдавливает наконец из себя слова, то краснея, то бледнея.

— Откуда этот ребенок? И почему она лежала в моей постели, ты должна мне ответить, Баян.

Ника Баян делает самое невинное лицо, услышав последнюю фразу.

— Ах, Боже мой, простите ради Бога, фрейлейн… — говорит она с ангельской улыбкой: — мы очень виноваты перед вами. Вы не узнали этой девочки? Как странно. А между тем вы уж видели ее раз. Это — княжна Таита Ульская, моя кузина. Вчера был последний вечер рождественских каникул, и ее привели в гости ко мне. Привела нянюшка.

Ей сделалось дурно, то есть нянюшке, а не Таите, конечно. Мы отправили ее в больницу, а девочку оставили до утра у нас. Мы не смели этого делать без вашего разрешения, конечно, но Таита буквально засыпала у нас на руках, и мы уложили ее у вас. Кто же знал, что вы вернетесь сегодня. Мы извиняемся, фрейлейн, перед вами, а после уроков пойдем извиниться и перед самой «maman» за то, что не попросили у нее разрешения оставить на ночь девочку.

Голос Ники звучит так убедительно, так кротко, что не поверить ей нельзя.