Он поднес зажигалку к собственной сигарете и смотрел на нее поверх пламени.

— Ну и какими же неинтересными вещами вы занимаетесь?

Она нарисовала ему краткую словесную картину их образа жизни на Кромвель-Роуд. Какой далекой казалась она теперь, как будто вовсе не была реальной — и описание ее ежедневного странствия в контору звучало несколько монотонным, если не сказать большего, время от времени танцы в теннисном клубе и собрания Общества Гуляющих, разные лишенные вдохновения мероприятия, от рассказов о которых он лишь хмурил темные брови.

Он всматривался в нее из-под густых ресниц и замечал, как подходит ей желтый лен, как лента вплеталась в ее кудри, золотые от солнечных бликов, и что за милое персиково-сливочное было у нее лицо. Ее спокойные и даже застенчивые губы очаровывали его, потому что в них было что-то горестное, даже когда она улыбалась.

— И у вас нет пылких обожателей, которые желали бы вырвать вас из этого унылого существования и сделать вашу жизнь, может быть, немного более разноцветной?

Вирджиния правдиво ответила, что не знает о таких, по крайней мере, которые бы ей нравились.

— Но есть такие, кто вам не нравится, но кто склонен донимать вас?

— Никогда в жизни меня не донимал ни один обожатель, — призналась Вирджиния и подумала, еще не договорив, какой скучной и незначительной была она в сравнении, например, с таким очаровательным созданием, как Карла Спенглер. А однажды он обязательно женится на Карле!

— Значит, вашим соотечественникам печально не хватает инициативы, — заметил доктор, опираясь на локоть и рассматривая ее задумчиво, а дым от его сигареты, завиваясь, поднимался к верхушкам сосен.

— Вы так думаете?

Она улыбнулась ему быстрой, застенчивой улыбкой.

— Разумеется, я так думаю!

Его взгляд задержался на губах мягкой формы, розовых, как гвоздика.

— Когда вы будете оглядываться на ваше пребывание в Швейцарии, будет ли это с удовольствием, или вы думаете, что быстро забудете обо всех нас?

— Я думаю, что не смогу забыть, — ее дыхание прервалось, а сердце забилось, как испуганная птица. Все это было даже мучительно. Ей становилось все более ясно, что она лишь ненадолго заинтересовала его, раз он мог вынести мысль о ее отъезде и вынести ее с равнодушием, — я думаю, что воспоминания о Швейцарии будут среди самых счастливых.

— Это, по меньшей мере, приятно слышать! — он раздавил недокуренную сигарету и рассеянно закурил другую. — Моя тетушка намеревается распространить свое гостеприимство и на вашу сестру, когда она покинет клинику. Мне хотелось бы иметь возможность наблюдать за ней, когда она начнет упражнения для пальцев, и это позволит вам обеим побыть вместе.

— Было бы очень приятным, если бы я могла остаться, но я и так уже злоупотребляю добротой вашей тетушки. Я провела у нее чудесные дни и никогда не смогу отблагодарить ее. И когда Лиза покинет клинику, я должна буду уехать домой.

— Должна? — в его интонации не было абсолютно никаких изменений. — Но кто вам сказал, что вы действительно должны? Моя тетушка весь дом бы наполнила молодыми людьми, если бы их нашлось достаточно по ее вкусу.

— У вас замечательная тетушка, но не очень хорошо засиживаться в гостях.

— Я не думаю, что могу согласиться с этим, — сказал он, как будто обдумывая эту мысль.

Вирджиния смотрела в сторону. Она вдруг решилась сказать ему:

— Миссис Ван Лун предложила мне… что-то вроде работы — присматривать за ее маленькими племянницей и племянником, когда они приедут из Америки, но я еще не решила, принимать его или нет.

— О! В самом деле! — он сел, как будто идея его заметно заинтересовала.