Джонни.

На полке лежит еще один лист бумаги. Старый счет за газ.

3

Когда задребезжал дверной звонок, я орудовала валиком, взобравшись на стремянку, — перекрашивала стены гостиной в цвет манго. Да пошли они — кто бы там ни был.

Мне нравилось шуршание валика, размазывающего краску. Нравился чистый, насыщенный цвет, ложащийся на мои стены. Впервые в жизни я развлекалась декорированием, и, похоже, занятие оказалось как раз для меня.

Черт, опять звонок. Хрен открою. Еще не хватало мне с моими ребрами и коленом лишний раз ползать по лестнице ради свидетелей Иеговы, или торговцев, или кого там еще принесло воскресным утром. Мне и с краской-то управляться нелегко, а тут еще гости дурацкие. Да сестра Фрэнсис на меня бы наручники надела, поймай она меня за такими делами. И все же я гордилась собой. Две недели как из больницы — а вы только посмотрите на меня! И я все сделала сама.

Эта зараза названивала и названивала. Кто там настырный такой? Я наклонилась вправо, пытаясь разглядеть гостя из окна, но устроиться под нужным углом не удавалось. Ладно, ублюдки, вы меня достали — слезаю.

Медленней. Левую ногу на перекладину ниже, правую… Кончай трезвон, я же на стремянке!

Босая нога приземлилась точно на крышку от банки с краской. Ну и озверела же я… Ногу я вытерла старой газетой и, уже комкая лист, заметила лицо Эми — забрызганное краской цвета манго, оно улыбалось с колонки «Дело в муфте». Официальный снимок — Эми там луноликая и почти без шеи. Привет, Эми. Как жизнь? Вспоминаешь обо мне? Скучаешь?

Закинув скомканную газету в корзину, я открыла окно и высунула голову навстречу сырому ноябрьскому воздуху. Все равно не видно. Этот козел, похоже, торчал у самой двери. Звонок надрывался, чередуя долгие трели с короткими. Вне себя от злости, я заорала:

— Заткнись наконец и покажись!

Разумеется, это был он.

— Крэйг. — Голос мой совершенно ровный.

Это не приветствие — констатация факта.

Он топтался на пороге, совал мне букет поникших розовых гвоздик. Черный свитер, кожаная куртка и темно-зеленые брюки. А еще новая стрижка. Прямо француз. Такой галантный.

Я взяла гвоздики и стояла, разглядывая их. И остро ощущала, какая у меня синюшная рожа, старая футболка и заляпанные краской штаны.

— Извини, остались только такие, — произнес он.

Как это странно — вновь слышать его голос.

— Не очень-то ты спешил.

Он, кажется, хотел что-то ответить, но передумал и спросил:

— Это у тебя краска на лице?

— Да. Стены крашу.

— Я могу войти?

— Валяй. Только засунь это в мусорный бак, ладно? — Я ткнула ему цветы. — Ненавижу гвоздики.

— О… — Он обводил взглядом мою комнату. — Оранжевый, как огни кеба…

— Манго!

Он приблизился ко мне, осторожно пробравшись по пластиковым половичкам и газетам.

— У тебя кофе найдется?

— Само собой.

На кухне, наливая воду в кофейник, я услышала за спиной его голос:

— Я ушел от Марианны.

Я развернулась, и ребра обожгла боль. Он снял с полки испанскую куколку, подаренную Стефом, приподнял юбочку и вскинул брови при виде белых трусиков.

— Хватит вранья, Крэйг.

— Хватит вранья. — Лицо его было открытым, даже невинным. Я вдруг ясно представила, как он выглядел в шестнадцать.