А ещё я серьёзно проверял границы терпения своего мага. Например, через несколько дней я взял у него неинициированного бойца. Фомир увязался со мной.

Кмабирийские болота встретили нас привычным запахом гнили и застоявшейся воды. Мы стояли на границе, где чахлые деревья уступали место топкой трясине. Воздух был тяжёлым и влажным. Рядом со мной Фомир скрестил руки на груди, его лицо выражало откровенный скепсис.

— Рос, я всё ещё не понимаю смысла этой вылазки. Любой практикующий маг может создать поисковый импульс. Это азы. Зачем тащить сюда необученного уголовника?

Он кивнул в сторону Шота. Бывший карманник, а ныне кандидат в специалисты моего ЧВК, выглядел неуютно в окружении закованных в сталь бойцов из взвода Хайцгруга. Худощавый, невысокий, с любопытными карими глазами, он осматривал местность вокруг, скрестив руки на груди.

Я посмотрел на Фомира.

— А у меня что, есть дохрена магов, которые владеют магией твоих поисковых проклятий?

— Заклятий, — поправил меня Фомир.

— Да пофигу. Ты да Ластрион.

— Вот поэтому нужны годы обучения.

— У нас нет годов обучения, Фомир, мы столько не протянем. Вы с капралом Ластрионом по уши заняты всеми вопросами роты и только у вас есть что-то наподобие базового обучения. Мне нужен поисковик.

— Это мусорный навык, не ценный.

— Чтобы оценить, ценный или нет, надо сначала попробовать на практике. Практика — критерий истины.

— Не знаю, где ты эти свои дикие фразы берёшь, но напоминает про то, что трындец — лучший учитель.

— Это сказал Карл Маркс. Про практику.

— Твой школьный учитель? Глупое него имя и идейки глупые.

— Но-но! Проверяем, что может старый пройдоха, тогда и выводы делаем. Ну, а если ничего не получится, считай, мы просто совершили прогулку.

Мой взгляд вернулся к Шоту.

— Ты говорил, что чувствуешь ценности. Объясни.

Шот вздрогнул, но заговорил, в его голосе слышался азарт игрока.

— Я их… чую, командир. Как мышка съедобное. Как слепой слышит музыку. До тюрьмы, на рынке, я мог с закрытыми глазами сказать, у кого в толпе кошель потуже набит. Ощущения совершенно особенные. На болотах, пока мы маршировали, я тоже что-то такое чуял. Тут есть золотишко и прочие ценности. Чую.

Фомир хмыкнул, но промолчал. Доказывать что-то словами было бесполезно.

— Веди, — приказал я Шоту. — Покажи слепым нам эту свою музыку.

Шот кивнул и шагнул на тропу. Его неуверенность испарилась. Он двигался теперь иначе, не как затравленный зек, а как охотник. Он прислушивался, наклонял голову, иногда замирал на несколько секунд. Мы следовали за ним, бойцы держали оружие наготове.

Минут через двадцать Шот остановился у старой, полусгнившей болотной ивы.

— Здесь, — прошептал он. — Тихонько так, но чисто. Под корнями.

Я кивнул бойцам. Воины уже знали, что такое дисциплина и приказ и не стали вякать, что не полезут в грязь по указке старого карманника.

Несколько бойцов использовали топоры и довольно скоро свернули корневую системы ивы набок. А ещё через пару минут один из них вытащил из-под сплетения корней ком земли. Когда грязь счистили, в руках у него оказался кинжал. Чёрная рукоять, потемневшее лезвие. Фомир взял его, провёл пальцем по клинку.

— Древняя работа. Руны сохранения, — он с удивлением посмотрел на Шота. — Неплохо. Насколько я могу сейчас сказать, клинок с повышенной пробивной способностью и самозаточкой.