Потом конюший Джереми явился с сообщением, так смешавшим эмоции Грэя, что его страх за безопасность Элизабет стремительно обернулся новыми подозрениями и недоверием. Грэй рванулся к двери, исполненный решимости сделать что – нибудь, что угодно. Остановившись, сжав в бессильном гневе кулаки, он резко развернулся и пошел в обратном направлении. Он никогда еще не испытывал такой бури бесконтрольно меняющихся чувств. То, что ему приходилось переживать их сейчас, никак не улучшало его жуткого настроения.

Заставив себя остановиться и восстановить самообладание, Грэй схватился за каминную полку из белого мрамора с такой силой, что у него побелели кончики пальцев. К тому времени как тишина в доме была нарушена звуком открывающейся входной двери и нежным шелестом шелковых юбок, ему удалось заключить бушевавшее внутри пламя в тонкий слой льда. Тремя длинными шагами он достиг двери и с силой распахнул ее, грозно остановившись в проеме.

Лиз почувствовала его замораживающий взгляд, но отказалась смотреть в сторону излучающего холодные обвинения мужа. Какой злосчастный каприз судьбы привел Грэя домой рано в тот день, когда она рассчитывала, что он будет занят в парламенте гораздо дольше? И что с важным делом, которое, по газетным сообщениям, было намечено на рассмотрение сегодня? По его настроению было ясно, что ему уже доложили о проблеме с каретой. Разбитая неудачей, которой закончилась задуманная ею поездка, Лиз чувствовала себя не в состоянии выдержать столкновение с мрачным мужчиной, страшным в гневе. Сделав попытку не заметить его, она начала спокойно подниматься по изогнутой лестнице, на ходу сдергивая модную шляпку.

Грэй был в бешенстве! Он убивался от страха за жизнь Элизабет только затем, чтобы обнаружить, что она была с холостым мужчиной, хорошо известным своим распутством… и, по его личным подозрениям, виновным в гораздо более худшем. Теперь она отвернулась от него, как будто он и его реакция на ее проступки ничего не значат. Грэй пошел вслед за ней – грозовая туча с глазами, сверкающими молниями.

Лиз вплыла в свой будуар, швырнув шляпку на секретер, отчего в стороны разлетелись бумаги и перья. Она не стала закрывать дверь, поскольку Грэю, очевидно, невозможно будет запретить войти и произнести свой уничтожающий выговор. Избрав единственным средством обороны молчание, она прошла к дальней стене комнаты и остановилась, спиной к открытой двери, устремив невидящие глаза на изящную цветочную акварель.

Ее будуар в бледно-зеленых и персиковых тонах был задуман как тихий рай, но когда Грэй шагнул внутрь, это впечатление разлетелось с такой же силой, какую он применил, пинком закрывая дверь.

– Хейтон! – Он зарычал, но не сделал больше одного шага вперед, боясь совсем потерять самообладание. – Ты забыла свое доброе имя – мое доброе имя, чтобы преследовать Хейтона! – Он схватил спинку изящного, в стиле королевы Анны стула так, что, казалось, переломит ее надвое, каковое действие вернуло ему некую долю хладнокровия. – В ту ночь, когда я застал тебя в людской, ты только что вернулась со свидания с графом?

Лиз показалось, что лед, прозвучавший в вопросе, может расколоть камень.

– Конечно нет! – Она вихрем развернулась к нему, полыхая огнем в ответ на лед. – Я знаю, как плохо ты думаешь обо мне, но все-таки стороны моего характера, которые ты находишь чрезвычайно неприятными – мой темперамент, моя своевольная самостоятельность, – свидетельствуют, что вряд ли я такая дурочка, чтобы прельститься заигрываниями этой скользкой жабы.

На мгновение Грэй был выбит из колеи ее презрительным описанием Хейтона. Но только на мгновение. Простой намек, чтобы какой-то другой мужчина, хуже всего – Хейтон, занял его место в чувствах – и постели – его жены, настолько вывел Грэя из его обычного равновесия, что полное значение ее ответа не дошло до него и не смягчило его черной ярости.